---

День покатился светло и шумно, как телега по сухой дороге. С утра женщины заглядывали «на минутку» и оставались на полчаса. Алёна принесла уху «чтоб молчали и ели» и велела: «всем тёплого — по миске». У неё блестели глаза — не от пара, от жизни. Ульяна принесла иссоп и тонкие верёвочки — девки за ней тянулись стайкой, как за репкой. Катерина из верхней улицы пришла не одна — рядом шёл «тот самый» с соседнего кордона, держал ведро без показухи; взгляды у них совпадали на каждом повороте двора. Марфа втащила на плечах поднос пирожков — новые, с духом новой печи, «как у начальства, но честнее». Фрося оглядела всех и довольно хмыкнула:

— Женщины смеются — дома дышат. Сегодня будем дышать глубоко. И не забудьте воду пить — праздник без воды превращается в засуху.

Лада пришла «рядом» — опершись плечом о яблоню, как о подругу. Рядом с ней шёл Кирилл — высокий, молчаливый; он нёс рамки с мёдом, а Лада — улыбку, где больше ума, чем зубов.

— По делу живёте, — сказала она без ревности и, глянув на двоих мужчин по сторонам Инны, добавила суховато, но тепло: — Берегите меру. Меру берегут — жить долго не надоедает.

— Бережём, — отозвалась Инна. Их взгляды столкнулись коротко и честно — как два ножа, которые теперь режут хлеб, а не друг друга.

Мурка устроила сцену обязательного характера: стащила с верёвки ленточку для украшения ворот, застряла рогом, обиделась на весь мир; Данила вытащил её с видом «мастер спасательных работ», поцеловал козу в макушку — коза ужаснулась собственной славе; Артём погладил Мурку по лбу — коза оттаяла и принялась щипать траву, как будто всё так и задумано.

— Наказание? — спросил Данила, потряхивая добытой ленточкой.

— Яблоко, — отрезала Инна. — И хорошо подумать над поведением.

---

К полудню двор светился. Новая лавка блестела, как дорога, качеля под яблоней поскрипывала счастливо, на верёвке высохли ленты — простые, полотняные; на воротах — ветка кедра: здесь праздник, но без грома. Мужики натянули тент от солнца, женщины разложили посуду так, будто это древний ритуал (и это он и был). Дети носились по траве, как пчёлы вокруг улья. Печи в домах шумели на один лад.

— Совет, — позвал Савелий. Его голос был не громче, чем обычно, но люди сами собрались плотнее. Он положил на стол бумагу — районную, с печатью. — Отписались: «полевые работы в данном квадрате приостановлены». И подписи дрожат — видать, писали быстро.

— Бумага холодная, — резюмировала Ульяна, ткнув пальцем на полях. — Но пусть лежит для тех, кто любит смотреть. Нам — достаточно слова.

— Достаточно, — сказал Артём.

— Достаточно, — повторил Данила.

— Слово есть, — закончила Инна.

Слово в этот день было едой. И еда — словом.

---

Пир начался без тостов, как правильно: с хлеба. Инна вынесла круглый, шершавый каравай; корка треснула на боку, как улыбка. Она разломила хлеб на три большие части — мы — и на много маленьких — все. Алёна подливала уху тем, кто молчал; Фрося водила по двору порядком: «Это сюда, это — туда, это — в рот». Смех был раскатистый, но не шумный — как тёплый дождь.

Музыка нашлась сама — мальчишка притащил губную гармошку, кто-то постучал ложками, пасечник посвистел. Данила подмигнул Инне и протянул руку.

— Танцуем?

— Танцуем, — согласилась она и встала, не ставя себе преград.

Они танцевали посреди двора — босые, лёгкие. Данила подхватывал её смех на полувыдохе, подкручивал ладонью и возвращал в грудь. Артём подошёл не сразу — он не «врывается», он «встаёт на место». Когда он положил ей ладонь на лопатки, музыка внутри Инны стала ровнее, глубже. Это был не танец с выбором — это было движение втроём, где никто не толкает, но всем есть куда идти. Женщины улыбались, мужчины качали головами без зависти, дети крутились вокруг, не мешая. Лада с Кириллом стояли у яблони; Лада — с прищуром, Кирилл — с тем самой тишиной в плечах, какой не достаётся просто так.

— А теперь «имя на стол», — заявила Ульяна так буднично, будто речь о соли. Она положила на середину лавки блюдечко соли, блюдечко мёда и ломоть свежего хлеба. — Для тех, кто наш.

Инна подошла, не торопясь. Кончик языка — в соль. Губы — в мёд. Ладонь — на хлеб. Артём положил свою сверху — тяжёлая, теплая. Данила — свою — горячая, пружинистая. Их трое — и один ломоть, который не ломается, а становится круглее.

— Держим, — сказала Инна.

— Держим дом, — кивнул Артём.

— Держим смех, — добавил Данила.

Люди загудели тихо, как пчёлы в теньке. Это не был «брак», не был «обряд»: это было узнавание. У каждого — своя улыбка: Алёна вытерла глаза краем платка, Фрося громко шмыгнула носом так, что стало смешно, Лада кивнула коротко и впервые за долгое время улыбнулась без клыков — человеческой, тёплой улыбкой, глядя не на Инну, а на Кирилла (и на себя рядом с ним).

— Ну всё, — объявил Савелий деловым тоном. — Теперь официально: «без крови на пороге, с мёдом на языке». Ешьте.

Ели.

---

Солнце клонится — праздник только лучше. Инна то сидит между ними на новой лавке, то встаёт — на стол подать, ребёнка поднять, ленту поправить на воротах. Раз — и на её запястье оказывается Артёмова ладонь: не удерживает, держится. Два — и Данила наклоняется, чтобы спросить смешное на ухо; его губы на секунду касаются кожи — здесь. В этом нет шоу. В этом — жизнь.

— Качелю проверим? — шепчет Данила, и Инна, уже не девочка, кивает так, словно впервые.

Они втроём идут к яблоне, где тень густая и пахнет детством. Инна садится; Данила толкает легко, ладонь на её колене — лишняя секунда. Артём встаёт за спиной — держит линию, не даёт разогнаться до глупости. В груди у Инны расправляется тёплый, ленивый зверь — не клыки, спина. Мы есть. И нам — можно.

— Главное — не упасть, — комментирует откуда-то Фрося. — На праздник падать — плохая примета. — И тут же машет рукой: — Ладно, сегодня можно всё.

Смеются.

---

Когда стемнело, лампадки в банках, подвешенные к веткам, загорались сами собой — кто-то поджёг их вовремя и забыл признаться. Пятна света плавали по траве. У ворот дети повязывали последнюю ленту — она упрямо сползала, как чулок; Мурка пришла проверить, можно ли это съесть; её оттеснили с уважением.

— Пора, — сказала Ульяна, глядя на Инну — не как на девчонку, как на ровню. — Выйдете втроём за калитку и вернётесь. Это — чтобы дорога вас признала. И дорога — тоже дом.

Они вышли. Ночь была не черной — тёплой. Река где-то вздыхала, как старик после шутки. За калиткой дорога лежала гладкой спиной. Инна шагнула первой. Бархатная тишина легла на плечи. Артём справа, Данила слева — «крылья». Полшага — и вдруг под носом у неё, в влажной пыли, проявился след. Большой, округлый, с подушечками и мягкими острыми кончиками — чёткий, как нарочно. Второй — левее. Третий — чуть дальше. И над ними — на самой кромке ворот — три свежие полосы, складывающиеся в ободок круга. Тигриный след. И знак наш.

У Инны подкосились колени — не от страха. Артём успел подхватить, Данила — рассмеяться шепотом: «Ну вот, он тоже пришёл на пир. Как и положено». Инна коснулась пальцами влажной земли — тепло шло изнутри, не из следа. Он — не в пыли. Он — во мне. В нас.

— Спасибо, — сказала она в ночь — лесу, дому и тому, кто оставил след.

Ночь ответила самым любимым звуком — коротким, грудным, как согласие.

Они вернулись во двор через порог — без лишних слов. Люди увидели их лица — и всё поняли, как будто кто-то передал по кругу одну фразу: всё на месте.

---

Пир двигался к той части, где уже не шумят — живут. Алёна заставила их ещё поесть, Фрося — ещё попить, Ульяна заглянула в печь (просто чтобы печь не скучала). Савелий, улыбаясь краем рта, выдал последнюю новость:

— Ещё бумага пришла. Пишут: «переносим работы на другой участок». Далеко. — Положил на край стола. — Пусть лежит. На случай, если кто любит бумагу. А мы любим людей.

— И хлеб, — покивала Инна.

Их трое сели на новую лавку — как в первый раз и как навсегда. Инна — посередине. Она чувствовала два тепла: справа и слева; и своё — между. Это «между» не резало, а шило. Она взяла Артёма за руку — крепкую, тяжёлую — пальцы легли, как давно выученная молитва. Вторая ладонь нашла Данилу — живую, горячую. И где-то в глубине живота поднялась тихая волна: дом лежит на месте, как хлеб на ладони.