— Держу меру, — улыбнулась Инна. Лада ответила быстрым, человеческим взглядом и растворилась в зелени, как тень от облака.

---

Ближе к полудню Фрося привела Мурку «в цивилизацию»: коза ухмылялась, как будто только что выиграла спор у забора. Инна дала ей яблоко, и Мурка, виновато-горделиво постукивая копытом, признала власть пирога.

— К вечеру в баню идите, — распорядилась Фрося, как начальник расписания. — Я бочку уже набрала. Воду солнце нагрело. А пар — как разговор: сначала осторожно, потом — по делу.

— По делу, — согласилась Инна и почувствовала, как мурашки от предвкушения и тепла побежали под кожей.

---

Баня в этот раз была походная — бочка на подставке у стены, тёплая вода из-под солнца, чистое льняное полотенце и аромат можжевельника. Ветер шевелил занавесь из простыни, в просветах блестели поздние пчёлы.

— Я первый, — заявил Данила, будто всерьёз, и тут же уступил: — Ладно, ты первая. А мы — «рядом».

— «Рядом» умею, — пообещал Артём.

Инна сняла рубашку, осталась в тонкой майке — ткань сразу сделалась прозрачней от пара. Она смеялась, потому что плечам было тепло, а коже — хорошо. Данила плеснул из ковша — вода прошла по ключицам, как лёгкая ладонь, струйки сеяли мурашки.

— Осторожнее, — хмыкнул Артём, подавая другое полотенце. Он не глядел «в лоб», он берег. С его пальцев пахло деревом и железом. Он отжал край полотенца, провёл по её плечам — не вытирая, укладывая воду. Инна закрыла глаза на полсекунды, чтобы не забыть это ощущение: горячо и спокойно.

— Кожу щиплет? — спросил Данила, уже мягче, без куража.

— Щиплет, — призналась она. — Но это хорошая острая — как когда хочешь, страшно и смешно.

— Тогда ещё — каплю, — он плеснул меньше, и вода легла туда, где хотела её кожа.

Артём скользнул полотенцем по её затылку, собрал капли с волос, и его большой палец коротко коснулся основания черепа. Электричество побежало к солнечному сплетению. Данила ладонью остановил струю у ключицы, задержал на мгновение — спросил, не беря. Она кивнула — «да» такое маленькое, что его хватило на весь вечер.

Они делали всё просто: тёплая вода, чистое полотно, тёплые пальцы. Ни театра, ни поз. Но тело запоминало: вот так — без рывка, без «кому больше», без «подожди моё». В этом «рядом» ей было не тесно, а правильно.

— Хватит, — сказала она вдруг себе и им, улыбаясь. — Иначе у нас тесто убежит. А ему нельзя. Дом голодный — это преступление.

— Согласен, — Артём спрятал полотенце. — Пойдём, хозяйка.

— Я не хозяйка, — возразила Инна и засмеялась. — Я — дом. А вы — моя мебель.

— Я — мягкий диван, — тут же вызвался Данила.

— Ты — табурет, — отрезал Артём. — Который всё время переставляют.

— Табурет с характером, — примирительно кивнула Инна и поцеловала обоих — легко, по касательной: Артёма — в щёку у скулы (там, где у него спрятана улыбка), Данилу — в уголок рта (там, где у него прячется серьёзность). От этих двух быстрых точек по коже пошла та самая честная дрожь, когда хочется прямо сейчас, но умеешь ждать — потому что «так вкуснее».

---

Вечером деревня пахла ухой у Алёны, выпечкой у Инны и травяным дымком у пасеки. На новой лавке было именно как задумали — на троих и на гостей: Фрося присела «на секунду» и просидела полчаса, старик-резчик с яблоневой ложкой сказал «хорошая рука у того, кто строгал», Алёна принесла горшочек сметаны «для мира» и строго проверила, что все ели.

— Я люблю, когда люди едят, — заявила она. — Сытые люди реже делают глупости. А вы… — она перевела взгляд с Инны на мужчин и прищурилась, — вы теперь вообще обязаны есть регулярно. У вас план — долгий.

Смех был правильный, тёплый. Инна ловила себя на том, что взгляд постоянно возвращается к их рукам: вот Артём кладёт нож, вот Данила подаёт миску, вот их пальцы почти соприкасаются на скатерти — она с трудом удержалась, чтобы не накрыть обе ладони своей. Потом — не удержалась. Накрыла. И мир не развалился. Мир сел удобнее.

---

Когда стемнело, в доме стало только трое и печь. Инна поставила чайник, достала из духовки пирог «на добрый вечер» — яблочный, чуть коричный. На стол легла бабушкина тетрадь, сама выползла из угла — как память с ножками. Между «Щами на терпение» и «Киселём на дождь» нашлась записка — старым почерком:

«Если дом — наш, не забывай благодарить. Соль — на язык, мёд — на губы, слово — на порог. И спина — под ладонь тем, кто в этом доме держит тебя. Спина — это доверие».

— Удобно, — сказал Данила так, будто специально читал чуть вслух, — бабушка пишет инструкции. Прямо для нас.

— Для всех, — поправил Артём и посмотрел на Инну спокойно, без нажима: готова?

Она кивнула. Без театра. Просто повернулась к нему спиной — в майке, где лопатки проступают, как правильные крылья. Артём положил ладонь между ними — тёплую, тяжёлую. Тело ответило облегчением — как будто камень, который сама носила, аккуратно сняли. Данила шагнул ближе, стал напротив, положил пальцы ей на запястья — не держать, быть вместе. Их дыхание сошлось: у Артёма — длинное, у Данилы — короче, у неё — между. В этом между не было одиночества.

— Вот так, — сказал Артём. — Здесь — твой центр. — Большой палец лёг ниже, где у неё иногда «щёлкает» от тревоги. — А мы — по краям. Но не стены. — Он улыбнулся своим краем рта. — Берега.

Данила мельком коснулся её ключицы губами — очень мягко, как слова на ночь, — и не стал продолжать, хотя в его плечах дрожал тот самый кусочек нетерпения, без которого мир скучнее.

— Спина — доверие, — напомнила Инна полушёпотом и внезапно засмеялась — тихо, от счастья.

Они остановились там, где нужно остановиться, чтобы завтра хотеть ещё сильнее. Не потому что «нельзя», а потому что дом любит меру.

---

Ночью, когда печь тонко потрескивала, а окно было темно и честно, Инна проснулась от ощущения, что в доме что-то «легло». Она вышла на крыльцо — босиком, в льняной рубахе. Воздух пах яблоней и мокрой пылью. На калитке — свежие полосы. Но не обычные ленивые «раз-два». Три широкие линии сходились у середины и расходились веером, как ладони, сложенные вместе. Узел.

Инна положила пальцы на тёплую древесину. Дерево отозвалось теплом — как живая спина. За спиной у неё по полу прошёл мягкий шаг — Артём. Следом — тише, чем трава, — Данила.

— Видишь? — спросила она.

— Вижу, — ответил Артём.

— Красиво, — сказал Данила почти неслышно. — Как будто лес умеет писать. И пишет: «мы».

Они стояли в ночи втроём, ничего не доказывая и ни у кого не отбирая. Инна вдруг ясно поняла: ей не приходится больше выбирать, где её место. Её место — там, где две ладони держат её спину, а третья — сама её ладонь. И лес — рядом. И дом — вокруг.

— Пойдём спать, — предложила она, и это «спать» было не про «закрыть глаза». Это было про то, чтобы лечь в этот узел и держать его изнутри.

---

Утро — без сюрпризов и как лучший подарок. Печь живая, вода холодная, коза Мурка обиженно спорит с забором. Лада махнула издали — «рядом» — и ушла на свой круг. На лавке — следы вчерашних сидевших: соль, мука, царапина от ножа — память.

Инна замесила тесто «на долгий день», насыпала в ладонь щепоть соли, лизнула кончик языка — вкус есть. Данила вошёл без стука — как тёплый воздух — и сразу поцеловал её в висок: коротко, бережно. Артём, проходя мимо, положил ладонь ей на плечо — точно в тот «центр», куда вчера ложился палец. Всё встало на место.

— Сегодня у нас работа, — сказал Артём. — И люди зайдут.

— И у меня пироги, — добавила Инна. — На «мы».

— И я научу тебя, — подмигнул Данила, — не ронять чашку, когда тебя целуют. Научная программа. Без «больницы».

— Научная — это когда потом можно повторить опыт, — отрезала Инна и улыбнулась, глядя на обоих. — С вами — точно.

Дом тихо засмеялся в щели заслонки. Лес за порогом коротко кивнул своим не-голосом. И день пошёл дальше — по узкой, но своей тропе, где каждый шаг — это не «или», а «и». Где соль — щепоткой, мёд — в меру, а тепло — столько, сколько помещается в трёх ладонях сразу.