Чувство, будто ты прокаженный, к которому боятся прикоснуться.

Вспышка. Школа? Тренировочный зал? Другие дети. Насмешки. Толчки.

«Ублюдок!», «Твой отец тебя терпеть не может!», «Ты никогда не будешь одним из нас!»

Попытка ударить в ответ — и немедленное наказание. Унижение.

Вспышка. Постоянная борьба. Попытки учиться магии, когда тебе тайком срывают уроки. Попытки проявить себя — и немедленный провал, часто из-за «случайной» помехи. Каждая ошибка — повод для новых насмешек, которые эхом звучат годами.

«Помнишь, как он тогда опозорился? Ха-ха!»

Ожидание провала, несмотря на все приложенные усилия. Все вокруг ждут его. Ждут, когда он окончательно сломается и подтвердит свою никчемность. А ведь он старается больше других и прочел куда больше книг, уделяя этому все свободное время. Вот только никто этого не замечает или же… не хочет замечать.

Мальчик… юноша… чье тело я теперь занимал. Бастард влиятельного аристократического рода в этом мире. Чужак в собственном доме. Неприятное пятно на безупречном гербе. Головная боль. От которого все ждали только одного — окончательного краха. И он… он дошел до грани, до которой его довели.

Отчаяние, злоба, безумная надежда слились воедино. Он нашел что-то… старый фолиант в запретной части отцовской библиотеки.

Передо мной промелькнули записи какого-то безумца-алхимика? Слишком быстро, чтобы я успел осознать хоть что-то.

И используя их, и свои скудные знания, и всю свою ярость, он задумал невозможное. Создать печать. Нет, целый комплекс печатей невероятной сложности. Ритуал преображения? Обретения силы? Или просто тотального уничтожения всего, что его окружало?

Я увидел, как его руки, дрожащие от напряжения и ненависти, чертили те самые символы на стенах и полу этой заброшенной усадьбы — бывшее родовое гнездо, куда его ссылали, как неудобную вещь. Видел, как он вплетал в узор свою боль, свое отчаяние, свою разрушительную волю, нарушая все мыслимые законы алхимии и логики.

Сам факт того, что этот кошмарный пазл не взорвался в момент активации, был чудом, на которое я бы в жизни не поставил. Но чудом разрушительным. Одна из печатей, перегруженная, искаженная, среагировала слишком сильно.

Вспышка энергии… и все кончено. Он не выжил. Его сознание, его «я» было стерто в тот момент.

Но чудо имело и другую грань. Этот безумный, самоубийственный ритуал, в своем хаотическом коллапсе, создал невероятный резонанс. Он пробил брешь между… чем-то. И притянул меня. Мою душу, мое сознание, отчаянно цеплявшееся за существование после моего ритуала.

Как именно? Механика была непостижима, алогична, как и сами печати, созданные этим гениальным мальчишкой. Но результат был налицо. Он погиб. Но дал мне шанс. Шанс на жизнь в этом новом, странном мире. Я обязан этим шансом его отчаянной, самоубийственной смелости.

Откровенно говоря, я… проникся уважением к бывшему владельцу этого тела. Метод был безумен, чудовищно опасен и обречен на провал с точки зрения классической алхимии, знакомой мне. Но в нем была дикая, неукротимая гениальность отчаяния.

Сложись все иначе, окажись мы в одном времени, в одной реальности… я бы взял его в ученики. Такой фанатичной воли, такой готовности идти до конца, невзирая ни на что, я не встречал давно. Он бы стал великим алхимиком. Или великим разрушителем.

И из этого калейдоскопа боли и ярости всплыло главное, самое важное знание, переданное вместе с воспоминаниями. Мир изменился. Кардинально.

Алхимия… она забыта. Практически стерта из памяти людской. То, что было основой, фундаментом магии в мою эпоху — сложные печати, ритуалы преобразования материи и духа, глубокое понимание потоков энергии — теперь считается утраченным искусством, уделом полумифических архимагов прошлого, тратящих месяцы на создание одной простейшей печати.

Магия упростилась, огрубела, свелась к примитивным боевым заклинаниям вроде тех ледяных сосулек или огненных шаров, которые использовали эти подростки. Да, она стала более простой и при этом разрушительной, но, как по мне, потеряла свое изящество и красоту. С другой стороны, магия стала доступнее и поэтому делать какие-то выводы пока рановато.

Я медленно поднялся, опираясь о стену. Боль в голове стихла, оставив после себя странную пустоту и тяжесть чужих воспоминаний. Я посмотрел на свои руки — молодые, сильные, но чужие. Послушал тишину, нарушаемую лишь завыванием ветра в проломах этого ветхого здания.

В этом теле, в этом изменившемся мире, среди обломков старого величия и хаоса нового невежества… я чувствовал азарт. Вызов. Это было только начало пути. Чертовски интересного пути.

Преодолев слабость и усмирив на время бурлящий поток чужих, горьких воспоминаний, я выбрался из мрачной заброшенной усадьбы наружу. Воздух, хотя и холодный, пахнул свободой и сырой землей после недавнего снега.

Дорога, узкая и протоптанная, вилась меж заснеженных холмов, поросших колючим кустарником, чьи голые ветви постоянно цеплялись за плащ.

Я двигался уверенно, почти не задумываясь о направлении. Тело знало путь. Ноги без участия разума обходили знакомые корни и промоины.

Но это знание было… странным. Как будто я читал маршрут из старой, пыльной книги — факты знакомые, детали на месте, но личного переживания, ощущения «своей» тропы не было. Лишь холодное осознание: «Здесь надо свернуть», «Там — пригнуться под веткой». Чистая физиологическая память.

Наконец, холмы расступились. Вдалеке, в ложбине, окруженное голыми зимними деревьями, показалось поместье. Оно не должно было поражать роскошью, скорее — подавлять своим мрачным величием. На меня, правда, оно никакого особенного эффекта не произвело. Видел здания и помрачнее. Да и что говорить, величественнее.

Большое, сдержанное, лишенное вычурных украшений. Высокие, темные стены из грубо отесанного камня, узкие, как бойницы, окна под самыми крышами, и те самые изогнутые, словно когти дракона, кровли. Чертова крепость, а не дом.

Инстинкт, выкованный годами унижений, заставил меня свернуть с основной дороги задолго до парадных ворот. Главный вход — для господ, для «настоящих» членов семьи. Мне туда путь был заказан просто по причине происхождения этого тела.

Вместо этого я обошел массивное здание по периметру, прижимаясь к стенам, используя редкие кусты и выступы кладки как укрытие. Морозный воздух щипал легкие, но движение согревало.

Боковая калитка. Потайная, невзрачная, почти сливающаяся со стеной. Использовалась слугами для хозяйственных нужд или тайных выходов, о которых не сообщалось господам.

Моя рука сама потянулась к скрытому в камне рычагу, пальцы нащупали знакомые выемки. Одно из тех немногих телесных воспоминаний, что работали четко, без помех и посторонних мыслей. Механизм слегка скрипнул, но поддался — этим ходом пользовались довольно часто.

Я проскользнул внутрь, вжавшись в тень стены, и калитка тихо захлопнулась за мной.

Никем не замеченный. Ни стражей на стенах, ни суетливой прислугой во дворе. Двор, кстати, оказался пустынным и унылым, вымощенным тем же серым камнем.

Я быстро пересек его, миновал несколько подсобных построек и юркнул в низкую, неприметную дверь, ведущую в служебный коридор. Воздух внутри сразу стал теплее, гуще, насыщеннее запахами: воском, древесиной, старой пылью и… чем-то съестным.

Именно в этот момент тело напомнило о себе с новой силой. Глухое, требовательное урчание прокатилось у меня в животе. Оно нарастало с каждой минутой, подтачивая остатки концентрации, напоминая о хрупкости этой новой, юной оболочки.

Чужие воспоминания о презрении и боли можно было отодвинуть, заглушить волей. Эту простую, земную потребность — может, и можно было, однако делать этого не хотелось совершенно. К тому же я всегда любил вкусно поесть. Я позволил себе поддаться ей, ускорив шаг. Направлялся к источнику запахов — к кухне.

Шум нарастал по мере приближения. Шелест ножей, шипение чего-то на раскаленной поверхности, глухие удары теста о стол, перекликающиеся голоса на каком-то местном диалекте. И запахи! Они обрушились на меня, как волна, когда я толкнул тяжелую, обитую железом дверь. Жареное мясо, лук, чеснок, дымок от дровяной печи, свежие травы — петрушка, укроп, что-то еще, острое и пряное. Пар стоял столбом, заволакивая высокие сводчатые потолки.