— Ты не посмеешь, — выдохнул он, и в его глазах мелькнула паника.

— Посмею. Ради Аделин — да. Можешь сколько угодно винить нас за то, что мы родились, но ты был зависимым задолго до той аварии. И я знаю, что единственная причина, по которой ты не оказался в тюрьме, — это то, что ты был в полиции, и твой приятель решил, что потеря мамы изменит тебя. Он не хотел забирать тебя у нас.

— Эйвери…

— Я ненавидела тебя, но всё равно была благодарна, что ты жив.

— Пожалуйста, не надо…

— Но теперь я так больше не думаю. Я без колебаний напишу об этом большую статью в газету. Может, кто-то и не поверит, но, скорее всего, поверят все — включая Аделин. Подпиши бумагу, папа. Отпусти её. Вылечись. А потом найди нас, и тогда посмотрим, сможем ли мы восстановить то, что ты годами разрушал. А пока… Подпиши. Чёртову. Бумагу.

Одно движение его руки — и Аделин была свободна.

И я тоже.

Ривер

Моё сердце колотилось, когда я заканчивал пробежку. Когда, чёрт возьми, я наконец привыкну к этой высоте? Я бегал каждый день последние пять недель, но всё ещё чувствовал, будто мне нужна пересадка лёгких после четырёх миль.

— Это позор, Зевс, — сказал я, когда мы растягивались у ступенек.

Он поднял на меня взгляд с выражением усталого раздражения и улёгся, пока я растягивал квадрицепсы. Я посмотрел на клумбы, которые сделал на прошлых выходных, и подумал, что бы посадила Эйвери.

Она захотела бы одну вокруг почтового ящика, который я недавно поставил? И имело ли это вообще хоть какое-то, чёрт возьми, значение? Я закрыл глаза, чтобы сдержать волну боли, которая всегда накатывала. Каждое воспоминание о ней приносило с собой изысканную боль где-то в районе того места, где раньше было моё сердце.

Я цокнул языком, и Зевс вскочил, последовав за мной в дом. Всю мебель, что мне не нравилась, я убрал, но был слишком чертовски ленив, чтобы выбрать что-то новое. Я пожертвовал почти всё, что привёз из Аляски. Оно просто не вписывалось сюда. Слишком… Эйвери. Кровать я, правда, оставил. Не смог заставить себя избавиться от того места, где спал рядом с ней, любил её.

Наверное, стоило сказать Башу, что я хочу другой дом, в котором она никогда не была. Он и так злился, что я настоял на том, чтобы заплатить за этот. Но мне было плевать. Я не собирался жить в доме, за который заплатил другой мужчина — всё равно, называет он это «подъёмным бонусом» или нет. Может, другой дом и правда был бы лучше. Тот, где я бы не видел её улыбающейся, стонущей от удовольствия, не представлял, как она выгибается подо мной.

Где я бы не видел её стоящей на моей кухне.

Сердце замерло, дыхание сбилось, и единственное, чем я смог пошевелить, — это веки, пытаясь морганием прогнать видение Эйвери у моей плиты, готовящей завтрак.

Чёрт, я бы решил, что это мираж, если бы не запах бекона и радостный визг Зевса. Этот пёс превращался в жалкого щенка, когда она была рядом… прямо как его хозяин.

— Привет, — сказала она тихо, стоя по ту сторону кухонного острова.

— Привет.

Она нервно облизнула губы, её волосы падали беспорядочными прядями на плечи, и мне до отчаяния хотелось запустить в них руки. — Я… я воспользовалась ключом.

— Наконец-то. Понадобилось всего-то уехать за три тысячи миль, чтобы ты это сделала. — Ноги словно приросли к полу. Как бы я ни хотел двинуться, сократить хотя бы малую часть расстояния между нами, они отказывались слушаться.

Она выдавила улыбку — и это было самое красивое, что я видел с тех пор, как она улыбалась здесь шесть недель назад. — Я иногда медленно действую.

— Улитки быстрее, — согласился я.

— Я здесь, — сказала она мягко, нервно крутя в руках лопатку.

— Я заметил, — ответил я. Почему? Впервые мне было страшно задать вопрос — страшно, что это просто визит, что всё, чего она хочет, — это дружба, в то время как я люблю её настолько, что это больно.

Она сглотнула, достала из сковороды оставшийся бекон и убрала её с огня. — Я думала, может, уже слишком поздно, — произнесла она, глядя на меня и обходя остров в бледно-голубом сарафане, идеально подходящем к её глазам. — Думала, вдруг ты уже двинулся дальше. Ты же, знаешь ли, приятный на вид, — пробормотала она.

Я нахмурился, не зная, что сказать, чтобы она не сбежала обратно на Аляску.

— Я попросила Харпер подбросить меня. Она сейчас с Аделин в школе, оформляет бумаги на зачисление.

Сердце снова забилось, кровь заструилась по венам. Она приехала сюда. Привезла Аделин.

Она оставалась.

— И когда мы подъехали, я боялась, что увижу здесь другую женщину, понимаешь? Потому что я была такой чёртовой дурой, что отпустила тебя.

Я сделал шаг, но она выставила руку и отступила назад, покачав головой: — Нет. Я же говорила, я не могу думать, когда ты прикасаешься ко мне.

Каждая мышца в моём теле требовала обнять её, но я сдержал их все.

— А потом я вышла из машины и увидела клумбы, — прошептала она. Потом так широко улыбнулась, что засияло всё её лицо. — И качели на крыльце. И я поняла.

— Поняла что? — спросил я, нуждаясь услышать эти слова.

— Поняла, что ты не двинулся дальше. Что это всё ещё наш дом, даже если я оттолкнула тебя. Поняла, что ты всё ещё любишь меня.

Я почти рассмеялся. Почти.

— Я люблю тебя уже семь лет. Чтобы перестать, мне нужно куда больше, чем пять недель. Примерно семь вечностей.

Её грудь быстро вздымалась, пока она боролась за самообладание. — Слава богу, — произнесла она, и голос её дрогнул. — Потому что я так сильно люблю тебя, что не знаю, что бы сделала, если бы ты перестал меня любить.

Три шага — и она уже в моих объятиях, мои губы слились с её. Поцелуй был отчаянным, голодным, с резкой ноткой, которой я не хотел, но она была. Я поднял её, и она обвила меня ногами, её босые ступни впились мне в спину, пока я нёс её к столешнице и усаживал на неё.

— Я так чертовски скучал по тебе, — сказал я между поцелуями по её шее, по коже груди, чуть выглядывающей из-под ткани.

— Ривер, — простонала она, крепко запуская руки в мои волосы, пробираясь к тому месту, где они были собраны. Я никогда не слышал более прекрасного звука. — Я не могу думать.

— Хорошо, — сказал я ей, проводя рукой под её платьем, лаская бедро. — Я позволял тебе слишком много думать, и вот к чему это нас привело. С этого момента — не головой, а сердцем.

Её ладонь легла мне на грудь. — А что говорит твоё сердце?

Я улыбнулся, чувствуя, как счастье прорывается наружу, такое, какое и я не думал уже испытать. — Что я буду любить тебя до дня своей смерти.

— Хорошо, — ответила она. — А теперь тебе лучше поторопиться. У тебя, может, час, прежде чем Адди вернётся.

— Добро пожаловать в жизнь с ребёнком, — усмехнулся я, целуя её, пока мои пальцы скользнули под её трусики. — Я не мылся.

— Мне плевать, — сказала она, стянув с меня рубашку, а затем ахнула, когда я раздвинул её складки и провёл пальцами от влажного входа к её клитору. — Просто не останавливайся.

— И в мыслях не было, — пообещал я. — Ты всё, о чём я думал с тех пор, как уехал из Аляски. — Я стянул с неё трусики, сбросил свои шорты, подтянул её к краю столешницы, сосредоточившись на том, чтобы войти в нее, трахнуть её так, чтобы она больше не могла даже подумать о том, чтобы уйти от меня, а потом заняться с ней любовью, пока она не согласится выйти за меня замуж. — Чёрт. Презервативы наверху.

— Я на противозачаточных, — выдохнула она, вновь прижимая свои губы к моим. — Сейчас, Ривер.

Подняв её платье до талии, я провёл членом по киске, а затем вошёл в неё.

Святое. Дерьмо.

— Я не выдумал это, — сказал я ей в губы между поцелуями. — Мы и правда так хороши вместе.

Она двинула бёдрами мне навстречу, уперевшись пятками в мою поясницу. Я застонал и перестал пытаться говорить. Я позволил телу сказать за меня всё, что хотел. Каждый толчок был моей клятвой в любви, каждый поцелуй мольбой, чтобы она никогда больше не уходила.