Врач предупреждал нас, что сначала будет хуже, прежде чем станет лучше. Что снижение дозы обезболивающих не будет приятным процессом, но то, что происходило, было ужасно. Может, стоит отправить Адди к подруге на месяц или около того.

Дверь за моей спиной открылась и закрылась, и Аделин присела рядом со мной на ступеньку. — Я хочу переехать прямо сейчас.

— Я знаю, — сказала я, обнимая её за плечи. — Но мы не можем просто оставить его.

— Мы и не будем. Тётя Дон здесь. Она уже предложила позаботиться о нём, и давай честно — она единственная, кого он хоть немного боится.

— Это правда, но он наш папа.

— Он никогда не простит нас за то, что мама умерла, — прошептала она.

Я хотела сказать, что это неправда, но я дала слово никогда ей не врать, поэтому промолчала.

— Эйвери?

— Да?

— Я кое-что сделала.

У меня сжался желудок. — Ладно. Что ты сделала?

— Помнишь мои сбережения?

— Помню. — Она ненавидела, что я заставляла её откладывать половину каждой денежной суммы, которую дарили родственники на день рождения.

— Я потратила их вчера.

Прежде чем я успела на неё накричать за то, что эти деньги должны были пригодиться ей на колледж, она развернула бумагу из заднего кармана и протянула мне.

Держа руки как можно ровнее, я раскрыла лист и остолбенела. — Ты хочешь, чтобы я стала твоим законным опекуном?

Она кивнула. — Здесь для нас больше ничего нет, Эйвери. Ты уже больше родитель, чем он. Это просто сделает возможным…

— …переезд в Колорадо без него, — прошептала я.

—...иметь шанс обрести свободу.

Я прижала её к себе, и впервые в жизни допустила мысль оставить его.

— Ты уверена, что сможешь отвезти его на приём? — спросила я у тёти Дон.

— Да, Эйвери. Ты иди на работу. Может, задержись? Сходи в кино?

Прошёл месяц с тех пор, как Ривер уехал, и я всё ещё не решалась куда-то пойти, кроме работы, магазина и школы Аделин. Как и дом Ривера, ставший пустой оболочкой после его отъезда, я внутри тоже постепенно пустела без него.

Я как безумная следила за его Instagram, жадно просматривая фотографии Легаси, виды с его пробежек или с веранды. Той самой, где он сказал, что любит меня.

Как бы больно ни было смотреть эти фото, это ничто по сравнению с тем, что разорвало меня надвое, когда его дом здесь продали.

Я тянулась за перекусом перед работой, когда заметила на столе буклет. — LaVerna Lodge. Что это?

— Это реабилитационный центр с длительным пребыванием, — медленно ответила тётя Дон. — Хотела поговорить об этом позже. Ему не становится лучше при том, что мы делаем, и я подумала, что ему нужна более жёсткая структура. Более твёрдая рука.

Он больше не срывался в ярости, но и стекло, что разбил, не убрал. При тёте он был осторожен со словами. Может, Адди права, и я не та, кто ему нужен, чтобы выздороветь. — Думаешь, это то, что ему нужно?

Она накрыла мою руку своей. — Думаю, да. У меня есть деньги, тебе не нужно об этом переживать. Но думаю, вам обоим нужно уйти. Ему — в центр, а тебе — к тому мужчине, которого ты так безумно любишь.

В горле встал ком. — Этот поезд ушёл.

— Догони его, — мягко сказала она. — Вся жизнь впереди. Пусть твой отец лечится. Сейчас он тебя не заслуживает, и в какой-то момент нужно понять, что он не твоя ответственность, как бы ты ни утверждала обратное.

Никогда не говори, Эйвери. Никогда не говори. Слова мамы вернулись ко мне, пока я смотрела на буклет.

— Он никогда не согласится. Его зависимость… он никогда не допустит, чтобы об этом узнали люди.

— Ну, дорогая, вот этот поезд уже ушёл. Скорая и больница «раскрыли» его довольно громко. Честно говоря, не понимаю, почему ты не пришла ко мне раньше.

— Я… он… — я запнулась. — Я делала это ради мамы, потому что боялась: если уйду или привлеку к этому внимание, система заинтересуется Адди. Она была ещё совсем маленькой, а я училась в школе.

— Но сейчас-то нет. Ты вполне можешь быть её опекуном… если захочешь. Я здесь, я никуда не уйду. Если ты решишь уехать — я смогу заботиться об Аделин. В любом случае нам надо отправить его на лечение.

Я кивнула. Она была права во всём. Страх, который столько лет заставлял меня его прикрывать, больше не имел силы. — Может, я смогу поговорить с ним об этом. — Быстрый взгляд на телефон показал, что у меня есть тридцать минут до выхода на работу. — Сначала переоденусь.

Через десять минут я пошла в гостиную, но остановилась у дверного проёма, услышав, как тётя Дон разговаривает с Аделин. Я даже не пыталась скрыть, что подслушиваю.

— У них отличная программа по подготовке к юрфаку, и сам кампус потрясающий, — сказала Адди.

— Уверена, что так, милая. Я горжусь, что ты думаешь наперёд. А ты что-то смотрела здесь, поближе? — спросила тётя Дон.

Папа попытался приподняться, и тётя помогла ему, подложив подушку за спину.

Адди нервно облизнула губы, бросив быстрый взгляд на папу, прежде чем ответить: — Не особо. Думаю, моё место там. Колорадо как будто зовёт меня.

Я улыбнулась этой мечтательности в её голосе, тому, как для неё мир был полон возможностей. И у неё была решимость, чтобы добиться своего — если Адди что-то решала, это почти всегда становилось реальностью.

— А что насчёт Эйвери? — спросил папа, смягчив голос так, как он умел только тогда, когда ему что-то было нужно.

По спине побежали мурашки.

— А что насчёт неё? — осторожно спросила Аделин. — Она любит Колорадо.

— Любит, но никогда отсюда не уедет. Это её дом — и твой тоже, но я понимаю, что тебе хочется расправить крылья. Наш маленький городок не для всех, правда?

— Правда, — тихо ответила она, глядя на свои руки.

— Наверное… — он покачал головой, и я наклонилась ближе.

— Что? — спросила она почти шёпотом.

— Просто… я никогда не думал, что ты из тех, кто бросает семью.

Вот чёрт.

— Она бы не… — начала тётя Дон, но было поздно — удар был нанесён.

Плечи Адди опустились. — Никогда не думала об этом в таком ключе.

— А вот Эйвери, я уверен, думала, — сказал он, беря её за руку. — Не знаю, как она справилась бы без тебя.

Каждый раз, когда он говорил мне эти слова, в голове всплывали воспоминания, принося с собой тот самый ледяной гнев, который я не чувствовала со дня смерти мамы.

Для него это никогда не было делом семьи. Если бы было — он был бы доволен, что я здесь, забочусь о нём, и в итоге отпустил бы Аделин. Нет, всё дело было в контроле.

И я собиралась его забрать.

Я подошла к тумбочке в коридоре, спокойно достала сложенный листок Аделин, затем взяла ручку и вернулась в гостиную, чувствуя, как тётя Дон идёт за мной с вопросительным наклоном головы.

— Эйвери? — позвала она.

Я проигнорировала её и направилась прямо к отцу.

— Адди, отойди, — велела я ей.

Она вздрогнула, но отошла. Я не смотрела на неё — всё моё внимание было приковано к мужчине, который с пятнадцати лет винит меня во всех своих бедах.

— Подпиши, — сказала я, протягивая ему бумагу и ручку.

— Что? — фыркнул он, развернув листок. — Чёрта с два я это подпишу.

— Ты подпишешь, — сказала я. — Я забираю Аделин в Колорадо. У неё будет жизнь. Она проживёт настоящее детство, а потом станет кем захочет. Она не останется здесь, под твоим каблуком, чтобы ты вдалбливал ей чувство вины и заставлял провести всю жизнь в этом доме. Я не позволю. Подпиши чёртову бумагу.

— Ты с ума сошла, девчонка? — прошипел он. — Она моя дочь. Хочешь уйти — иди. Никто не держит. Скатертью дорога. Но она остаётся. — Он указал ручкой на Аделин.

Я села напротив него, наклонилась так близко, чтобы слышал только он:

— Подпишешь, или я расскажу ей, почему на самом деле умерла наша мама.

Он напрягся.

— Ты был под кайфом, когда вёл машину. Понимаешь, ты можешь выставлять свою зависимость последствием той аварии и вызывать жалость, но я достаточно взрослая, чтобы помнить. Мы были у бабушки, потому что маме нужно было вытянуть тебя из этого, пока твои коллеги не поняли, во что ты превратился. Я знала, потому что тогда уже была не ребёнком, слышала её разговоры по телефону и понимала, что такое наркотики.