Время думать об осторожности и тщательно взвешивать каждую потенциальную опасность миновало. Теперь альтернатива была четкой: либо пан, либо пропал. А зря я оставил это без внимания, зря поддался таким эмоциям.

Добравшись до жилых помещений, я вошел в коридор, где недавно мы с Кеннеди перекинулись репликами, и, дойдя до конца, повернул не налево, как в прошлый раз, а направо. Потом остановился, чтобы сориентироваться, и направился по коридору, который, как сказала Мэри, вел к радиорубке. По коридору бродили люди. Одна из дверей, мимо которой я проходил, была приоткрыта, и в комнате, которая, видимо, была комнатой отдыха, воздух был сизым от дыма, и там было много народу. Очевидно, работа прекратилась на всех участках. Бурильщиков это не волновало, ибо им уже оплатили весь срок пребывания, начиная с того момента, как они покинули берег, и до той минуты, как они вступят на него снова. Мне это тоже было на руку, так как отсутствие суеты и передвижений рабочего дня намного облегчало мою задачу.

Повернув еще раз за угол, я чуть было не столкнулся с двумя людьми, которые, как мне показалось, с жаром о чем-то спорили: Вайланд и генерал! В ту минуту говорил Вайланд, но он прервал свою речь, чтобы бросить на меня злобный взгляд, когда я извинился, что нечаянно его толкнул. Я пошел дальше. Я был уверен, что он меня не узнал: шляпа и капюшон были надвинуты почти на глаза, а ворот плаща поднят до самого носа. Но самой лучшей маскировкой было то, что я распрощался со своей хромотой. И тем не менее я почувствовал неприятное ощущение между лопаток. Наконец, я снова завернул за угол, где Вайланд уже не мог меня видеть. Я не знал, хорошо это или плохо, что генерал и Вайланд спорили. Если генералу удалось глубоко заинтересовать его каким-то спорным вопросом, важным для обоих, тогда хорошо, но если Вайланд возражал против того, что ему казалось ненужным промедлением, тогда дело могло кончиться плохо. Мне не хотелось думать, что произойдет, если он вернется туда, где я оставил Ройала и Кеннеди,  раньше меня, ведь страшно даже подумать какими будут последствия, поэтому я просто отбросил эти мысли и побежал, не обращая внимания на удивленные взгляды немногих попадавшихся мне рабочих, которые не могли понять причины такой спешки, в этот хорошо оплачиваемый выходной. Добравшись до трапа, я помчался наверх, перепрыгивая через две ступеньки.

В назначенном месте меня ждала Мэри, плотно завернувшись в плащ с капюшоном. Она тихо вскрикнула и отступила назад, когда я неожиданно вырос перед ней. Я на мгновение отвернул воротник, чтобы она узнала меня.

— Вы? — Она уставилась на меня. — Но… ваша нога? Вы не хромаете?

— Я никогда не хромал. Это была уловка, маскировка! Верный способ обмануть самых подозрительных. Кеннеди сказал, зачем вы мне нужны?

— Быть… сторожевым псом. Стоять на страже.

— Правильно! Я не хочу, чтобы мне всадили пулю или нож в спину, пока я буду в радиорубке. Жаль, что выбор пал на вас, но больше мне помочь некому. Как туда пройти?

— Вон в ту дверь! — она показала. — А затем около пятнадцати метров налево.

— Пошли! — Я повернул дверную ручку. Мощный порыв ветра со страшной силой распахнул дверь почти на сто восемьдесят градусов, и я вместе с дверью весьма прилично приложился о стальную переборку. Я бы лишился сознания, если бы капюшон и шляпа, сдвинутые на затылок не смягчили удар. На какое-то мгновение меня словно парализовало, в голове замелькал калейдоскоп разноцветных пятен и линий, а грудь сотряслась в судорожном кашле. Потом мы с Мэри вышли наружу. Вернувшись назад, я попытался закрыть эту дверь, но ветер был сильнее меня, и я сдался. Для того чтобы это сделать нужна была целая бригада рабочих.

Это были не пятнадцать метров, а сущий  кошмар. Темная, заполненная воем ветра ночь. Я почти совсем закрыл глаза, оставил лишь узкие щелочки. Только так можно было выдержать хлесткие, кинжальные удары дождя и ветра. Поднял голову и посмотрел вверх. На самом верху буровой вышки были отчетливо видны огни — предупреждение пролетающим мимо самолетам. Правда, в такую ночь огни были абсолютно бесполезны, только сумасшедший мог поднять самолет в воздух в такую погоду. Бесполезны огни и для освещения палубы. — Тьма кромешная. И это замечательно, никто не мог нас заметить, правда была опасность угодить в открытый люк, но ведь в такой дождь они все должны быть закрыты.

Спотыкаясь и держась друг за друга, как пара пьяниц, мы с трудом пробирались к узкой полоске света, падающего на палубу из окна. Мы дошли до нужной нам двери, она находилась за углом и ветер дул параллельно, не оказывая на нее давления. Я уже готов был нагнуться и посмотреть в замочную скважину, как вдруг Мэри быстро открыла дверь и вошла в тесный неосвещенный коридорчик. Чувствуя себя довольно глупо, я послушно нырнул за ней. Она неслышно притворила за собой дверь.

— Вход в рубку в дальнем конце коридора направо, — прошептала она, обхватив меня руками за шею и шепча прямо в ухо. — Но мне кажется, там кто-то есть!

Я замер, прислушиваясь и не снимая ее рук с шеи. При более благоприятных условиях я мог бы так простоять и всю ночь, но в данный момент условия были неблагоприятными. Я спросил:

— А они не могли оставить свет просто для того, чтобы радисту было легче добраться до рубки, если получит сигнал вызова?

— Но мне послышался какой-то шорох, — прошептала она.

— Сейчас некогда осторожничать. Оставайтесь в коридоре, — пробормотал я. — Все будет, хорошо. 

Я ободряюще пожал ее руки, снимая их со своей шеи и горько размышляя о том, что остается лишь держаться молодцом и демонстрировать свое бесстрашие,  прошел по коридору, открыл дверь и вошел в радиорубку.

На мгновение я остановился, зажмурившись от яркого света, однако не настолько, чтобы не увидеть крупного мужчину, сидевшего у аппарата. Он повернулся на своем стуле, как только открылась дверь, и, даже если бы я его не увидел, я бы его услышал, потому что не прошло и доли секунды, как он вскочил, оттолкнув при этом стул, и повернулся ко мне лицом с неожиданной для такого огромного человека быстротой. Именно огромного. Он был выше меня ростом, шире в плечах, тяжелее и моложе. У него было крепкое смуглое лицо и черные глаза — такие лица часто можно заметить у людей итало-американского происхождения. И он был так же похож на радиста, как я на царицу Савскую!

— Чего ты вскочил? — кратко спросил я с моим лучшим и потому ужасным, поистине американским акцентом. — Я с поручением от босса!

— Какого босса? — вкрадчиво спросил он, атлетическое сложение чемпиона-тяжеловеса не всегда означает слабоумие, и этот парень не был идиотом. — Покажи-ка лучше свое лицо, дорогой!

— Какого черта тебе еще надо? — огрызнулся я и опустил воротник куртки. — Ну что, доволен?

— А теперь — шляпу, — спокойно сказал он.

Я снял шляпу и швырнул прямо ему в лицо, как раз в тот момент, когда услышал короткое восклицание: «Тэлбот!» Одновременно я бросился на него и вонзился левым плечом ему прямо в живот. Ощущение было такое, будто я ударился в ствол дерева, но он не стоял на земле так же твердо, как дерево, и отлетел к переборке, ударившись спиной и затылком.

Удар был такой, что вся радиорубка содрогнулась до основания. Любой другой на его месте тут же рухнул бы на пол, но он — другое дело. Могу поклясться, что он даже не моргнул глазом. Он двинул коленом, и попади он туда, куда метил, то это было бы для меня прости-прощай. Через мгновение мы уже катались по полу, нанося удары ногами, кулаками, стараясь задушить друг друга.

Штаны, куртка, зюйдвестка, сковывали мои движения, и хотя смягчали удары, которые наносил мой противник, но и лишали мои собственные удары присущей им силы. Кроме того, мне приходилось  еще стараться, чтобы в результате этого боя радиостанция не превратилась в груду обломков. Рация мне была нужна как воздух. Перед моим же противником такой задачи не стояло и он мог бушевать не стесняясь абсолютно. Все, буквально все зависело от того, удастся ли мне сохранить аппаратуру в целости и сохранности.  А мы, как нарочно, перекатившись, налетели на ножку стола с радиоустановкой, согнув ее.