— Найдется, — машинально ответил Вайланд. Он все еще не пришел в себя после того, что случилось с его непобедимым оруженосцем.

— Прекрасно! — сказал Яблонски и с усмешкой посмотрел на Ройала. — Ночью на замок можете не запираться, я уж позабочусь, чтобы Тэлбот не тронул больше ни волоска на вашей голове!

Тот сразу перевел свой зловещий взгляд с моего лица на лицо Яблонски, но, насколько я мог понять, выражение его при этом ничуть не изменилось. Я подумал, что теперь он, пожалуй, рисует в своем воображении не одного, а двух покойников.

Дворецкий повел нас наверх, потом по узкому коридору в заднюю часть этого громадного дома. Там он достал ключи, отпер дверь и ввел нас в комнату. Это была спальня, обставленная немногочисленной, но дорогой мебелью с умывальником в углу и кроватью из красного дерева, стоявшей справа у стены. Слева находилась дверь в другую спальню. Дворецкий вторым ключом открыл и эту дверь. Вторая спальня оказалась копией первой — за исключением кровати, которая представляла собой допотопное сооружение с железной сеткой или, скорее, решеткой. Казалось, что на нее пошло все, оставшееся после постройки железнодорожного моста, — такой прочной она казалась на первый взгляд. Похоже было, что эта кровать предназначалась для меня. Мы вернулись в первую спальню. Яблонски протянул руку.

— Ключи, пожалуйста.

Дворецкий какое-то мгновение колебался, бросил на него нерешительный взгляд, а потом пожал плечами и, отдав два ключа, повернулся, собираясь уходить. В тот же момент Яблонски мягко сказал приятным тоном:

— Вот этот «маузер», что у меня в руке… Не хотите ли вы, чтобы я вас смазал им по голове разок-другой?

— Боюсь, что не понял вас, сэр?

— Ага, «сэр»! Это уже хорошо! Никак не ожидал, что ваш брат дворецкий читает книги по этикету… Еще ключ, приятель. От двери, что ведет из комнаты Тэлбота в коридор!

Дворецкий насупился, вручил ему третий ключ и удалился. Яблонски усмехнулся, запер дверь на ключ, нарочито громко повернув его в замке, задернул занавески на окнах и быстро проверил нет ли в стенах глазков. Потом он подошел ко мне. Пять или шесть раз ударил своим массивным кулаком по своей массивной ладони другой руки, лягнул ногой стену и опрокинул кресло с грохотом, от которого в комнате все затряслось. После этого он сказал не слишком тихо, но и не слишком громко:

— Поднимешься, когда будешь в состоянии, приятель! Пока что это только маленькое предупреждение, чтобы ты не придумал еще какой-нибудь шутки вроде той, что ты провернул с Ройалом! Попробуй шевельнуть пальцем, и тебе покажется, что на тебя свалился небоскреб.

После этого в комнате наступила мертвая тишина, но в коридоре за дверью тишина не была такой уж полной. С его плоскостопием и сиплым, из-за переломленного носа, дыханием, дворецкий явно не годился для той работы, которую ему поручили. Лишь когда он удалился футов на двадцать, толстый ковер заглушил скрип его шагов и стало казаться, что его там нет.

Яблонски вынул ключ, разомкнул и снял с меня наручники, спрятал их в карман, пожал мне руку с такой силой, будто задался целью раздавить все мои пять пальцев. Так, во всяком случае, мне показалось. Тем не менее улыбка моя была такой же широкой и выражала такое же удовольствие, как и его, Мы закурили и принялись обследовать обе комнаты, чтобы проверить, нет ли в них скрытых микрофонов, магнитофонов и других подслушивающих устройств. Вскоре мы выяснили, что обе комнаты были опутаны ими, словно сетью.

Ровно двадцать четыре часа спустя я сел в спортивную машину, оставленную ярдах в четырехстах от ворот генеральского дома. Это был «шевроле-корвет», та самая машина, которую я похитил накануне. Когда рядом со мной была Мэри Рутвен в качестве заложницы.

Вчерашнего дождя как не бывало. Весь день небо было синим и безоблачным. И для меня этот день был необыкновенно долгим. Лежать полностью одетым и прикованным к решетке железной кровати в то время, как все окна в комнате, выходящей на юг, плотно закрыты и температура достигает чуть ли ни сорока по цельсию в тени, — это, скажу я вам, не шутка! При такой жаре хорошо себя чувствовать могла бы только черепаха с Галапагосских островов. Я же стал вялым, как подстреленный кролик. И так меня продержали целый день. Яблонски приносил еду, а после обеда продемонстрировал меня генералу, Вайланду и Ройалу, чтобы они увидели, какой он хороший сторожевой пес, и убедились, что я относительно цел и невредим. Именно относительно! Чтобы укрепить это впечатление, я налепил на щеку кусочки пластыря и хромал в два раза сильнее.

Ройал не нуждался в таких дополнениях, чтобы показать, что и он побывал в сражениях. Никакой пластырь не смог бы закрыть огромную ссадину у него на лбу. А его левый глаз был такого же сине-багрового цвета, что и ссадина, и к тому же он совершенно заплыл. Да, неплохо я отделал Ройала! И я знал, что несмотря на то, что в его здоровом глазу снова было выражение пустоты и отрешенности, он никогда не успокоится, пока не воздаст мне стократ за мою хорошую работу.

…Ночной воздух был прохладен и нежен, наполнен соленым запахом моря. Верх машины был откинут, и я продвигался на юг, подставляя лицо свежему ветерку, чтобы он сдул последние паутинки с моего помутневшего мозга. Тупость эта была не не только из-за жары. Я так много спал в этот тягостный день, что теперь просто должен был расплачиваться за эти излишки. Зато мне предстояла почти бессонная ночь. Раз или два я подумал о Яблонском, этом огромном улыбчивом человеке с загорелым лицом и симпатичной улыбкой, который в это время сидел в той комнате наверху, усердно и торжественно сторожа мою опустевшую спальню и держа в кармане ключи от всех трех дверей.

Я ощупал свой собственный карман: мои ключи были на месте. Это были дубликаты, которые Яблонски изготовил утром, когда отправился в Саус-Венис. В это утро Яблонски сделал довольно много дел…

Потом я забыл про Яблонски. Он и сам сумеет позаботиться о себе. И причем намного лучше, чем кто-нибудь другой из тех, кого я когда-либо знал. А в эту ночь у меня было много и своих забот.

Последние отблески ярко-красного заката погасли на темном, как вино, заливе, в неподвижном небе вспыхнули первые звездочки, и в тот же момент я заметил зеленый фонарь справа у дороги. Я проехал мимо него, потом мимо второго фонаря, а сразу за третьим сделал крутой поворот и подъехал к маленькому пирсу, выключив фары еще до того, как остановил машину рядом с высоким плотным человеком с крошечным карманным фонариком в руке.

Он взял меня под руку, ибо я был как слепой после того потока света, который изливали фары «шевроле» на дорогу, и, не говоря ни слова, повел меня по деревянным ступенькам на плавучую пристань и дальше — к длинной черной тени, которая слегка покачивалась у края пристани. К этому времени глаза мои уже привыкли к темноте, и я, ухватившись за поручни, спрыгнул на палубу маленького судна без посторонней помощи. Навстречу мне из темноты вышел небольшой коренастый человек.

— Мистер Тэлбот?

— Да… А вы капитан Занмис, не так ли?

— Джон! — Человек засмеялся и сказал, выговаривая слова со своеобразным мелодичным акцентом: — Мои мальчики стали бы смеяться надо мной. «Капитан Занмис», надо же — сказали бы они, — значит мы теперь «Куин Мэри» или может «Юнайтед Стейтс»? Моим мальчикам только дай повод, сразу начнутся подковырки. Дети, ничего не скажешь! — Человечек вздохнул с притворной горестью. — Нет, нет, просто Джон. Этого вполне достаточно для капитана маленького «Матепана».

Я посмотрел через его плечо на «его детей». В темноте они виднелись лишь смутными силуэтами на чуть более светлом фоне ночного неба. Тем не менее я разглядел, что это были рослые, крепкие люди. Да и сам «Матепан» был совсем не так уж и мал: в длину он был по меньшей мере футов сорок и имел две мачты. Все члены экипажа были греки, судно тоже было греческое, и если оно было построено во Флориде, то наверняка греческими корабелами, которые приехали сюда и обосновались в этом штате специально для того, чтобы строить эти легкие и устойчивые парусники для ловли морских губок. Глядя на тонкие грациозные линии судна и поднимающийся над волнами нос, даже Гомер признал бы в нем потомка тех галер, которые скользили по Эгейскому морю бесчисленные столетия назад.