— Я все равно сейчас вас выдам! — Она говорила тихо и неумолимо. — Лучше сдавайтесь!

Полицейский проверил «форд». На водителе этой машины была надета зеленая куртка — того же цвета, что и мой костюм, и панама, сильно надвинутая на лоб. Я приметил его еще тогда, когда он въехал на стоянку. У него были черные волосы, а на круглом загорелом лице красовались усы.

Однако полиция медлила с отъездом. Они стояли не более чем в пяти ярдах от нас, но шум строительных работ заглушал их тихие голоса.

— Не дурите! — сказал я. — Ведь у меня револьвер!

— А в нем всего одна пуля!

Она была права. Две пули потрачены в здании суда, одна пробила шину судейского «студебеккера», и две были выпущены, когда нас преследовала полицейская машина.

— Неплохо считаете! — буркнул я. — Но вам лучше уж будет заниматься математическими расчетами в больнице, когда хирурги будут вас чинить… Если только починят…

Она приоткрыла рот, взглянула на меня, но ничего не сказала.

— Одна маленькая пулька — а сколько дел она может наделать! — Не вынимая револьвера из-под пиджака, я приставил его к ее бедру. — Вы слышали, что может сделать одна пуля? А дуло револьвера сейчас у вашего бедра. Понимаете, что это значит? — Я говорил совсем тихо — и я угрожал. — Она до основания раздробит вам кость. А это значит, что вы никогда не сможете ходить, мисс Рутвен! Вы никогда не сможете больше ни бегать, ни танцевать, ни плавать, никогда больше не сядете на лошадь. Всю жизнь вам придется таскать ваше красивое тело на костылях. Или кататься в коляске для инвалидов. И всю жизнь вы будете мучиться! Всю жизнь, до самого последнего дня. Ну как, вы все еще намерены позвать полицейских?

Она сперва ничего не ответила. В лице ее не было ни кровинки, даже губы побелели.

— Вы мне верите? — спросил я.

— Верю…

— Итак!

— Итак, я сейчас позову их, — сказала она просто. — Возможно, вы и сделаете меня калекой, но зато они наверняка вас схватят. И вы уже больше никого не убьете! Я просто должна это сделать…

— Ваш благородный порыв делает вам честь, мисс Рутвен, — насмешка в моем голосе была прямо противоположна мыслям, проносящимся в голове. Она собиралась сделать то, чего я, будь на ее месте, не сделал бы. — Ну что ж, зовите их. И смотрите, как они будут умирать.

Она не сводила с меня глаз.

— Что… что вы хотите этим сказать? Ведь у вас всего одна пуля…

— И она уже не для вас. При первом вашем крике, леди, этот коп с пушкой в руке получит пулю. Выстрелю ему прямо в грудь. Я неплохо управляюсь с кольтом. Вы же собственными глазами видели, как я выстрелом выбил пистолет из рук шерифа. Рисковать не стану. Выстрелю в грудь. Потом схвачу другого полицейского — это сделать проще простого, так как его пистолет находится в застегнутой кобуре. Полицейский знает, что я убийца, но ему неизвестно, что моя пушка пустая. Отниму у него пистолет, обезврежу его и смоюсь. Не думаю, чтобы кто-то попытался остановить меня.

— Но… но я скажу ему, что вам нечем стрелять. Я скажу…

— Вы же будете первой жертвой, леди! Один удар в солнечное сплетение — и вы по крайней мере пять минут никому не сможете сказать ни слова!

Наступило тягостное молчание. Полицейские все еще не уходили. Потом она спросила тихим шепотом:

— И вы действительно это сделаете?

— У меня просто нет другого выхода.

— О, как я вас ненавижу! — Она сказала это без всяких эмоций, но ее ясные серые глаза потемнели от отчаяния и бессилия. — Вот уж никак не думала, что вообще могу так возненавидеть человека. Это ужасно!

— Считайте это ужасным, зато останетесь живой! Полицейские, наконец, закончили обход стоянки, подошли неторопливо к своим мотоциклам и уехали.

День медленно клонился к вечеру. Драги рычали и тарахтели и неумолимо ползли все дальше в море. Машины приезжали и уезжали, но больше уезжали, и вскоре на стоянке осталась только пара машин — наша и «форд», принадлежащий человеку в зеленой куртке. А потом темнеющее небо окончательно приняло зловещий цвет индиго, и пошел дождь.

Он начался бурно, как всегда начинаются дожди в субтропиках. И пока я возился с машиной, стараясь поднять непривычный для меня верх, моя тонкая хлопчатобумажная рубашка промокла так, будто ее выстирали в Мексиканском заливе. Я поднял боковые стекла и посмотрел в зеркало. Все мое лицо покрылось темными полосами: дождь совершенно смыл карандаш с моих волос. Я вытер, как мог, носовым платком эти полосы и взглянул на часы. Из-за туч, закрывших все небо, от горизонта до горизонта, темнота пришла раньше времени. Машины, с шумом проносившиеся по шоссе, шли с включенными фарами, хотя скорее еще был день, а не вечер. Я завел мотор.

— Вы же собирались здесь ждать до темноты? — Голос девушки прозвучал встревоженно. Возможно, она надеялась, что сюда приедут еще какие-нибудь полицейские, более проницательные и шустрые.

— Собирался, — ответил я. — Но к этому времени мистер Чарльз Брукс устроит хороший концерт там, на шоссе! И его выступления будут весьма красочны!

— Мистер Чарльз Брукс? — Судя по ее тону, она подумала, что я окончательно свихнулся.

— Мистер Чарльз Брукс из Питсбурга, штат Калифорния! — Я постучал пальцем по удостоверению водителя, подвешенному у руля. — Далековато пришлось бы ему пройтись и просить собственную машину, чтобы она его подвезла. — Я поднял глаза, прислушиваясь к пулеметной симфонии, которую исполнял дождь на парусиновой крыше машины. — Уж не думаете ли вы, что он все еще жарит шашлыки на берегу? Это в такой-то ливень?

Я проехал под аркой и свернул на шоссе направо. Когда девушка снова заговорила, я понял, что теперь она уверена, будто я окончательно свихнулся.

— В Саус-Венис? — Пауза. Затем: — Вы возвращаетесь в Саус-Венис? — Это было одновременно и вопросом и утверждением.

— Угадали, леди! В мотель «Ла Контесса». Туда, где меня арестовали. Я там кое-что оставил и теперь хочу забрать.

На этот раз она ничего не сказала. Может быть, она подумала, что «свихнулся» — это слишком мягко сказано.

Я стянул с головы косынку — в наступающих сумерках белое пятно на моей голове еще сильнее бы бросалось в глаза чем мои рыжие волосы. Потом я развил свою мысль:

— Уж там-то никому не придет в голову меня искать. Там я заночую, возможно, проведу там даже несколько дней, пока не попаду на борт подходящего мне судна. И вы тоже. — Я не обратил никакого внимания на ее невольное восклицание. — Об этом я и говорил по телефону из аптеки. Я поинтересовался, свободен ли четырнадцатый номер, они сказали — да, после чего я попросил забронировать его за мной. Дескать, друзья, которые останавливались там проездом, рекомендовали мне этот номер, ибо из него открывается самый красивый вид на окрестности. Фактически так оно и есть на самом деле. Кроме того, это самый уединенный коттедж, так как он построен в конце территории мотеля и окна его выходят на море. Там же в чулане мой чемодан с вещами. Кроме всего прочего, это коттедж с прекрасным гаражом, там можно спрятать эту машину от любопытных глаз, и никто не задаст ни единого вопроса.

Мы проехали милю, потом — еще одну и еще, а она все молчала. Она снова надела свою зеленую кофточку, но это, видимо, мало ей помогло, ибо, когда я поднимал верх машины, она успела так же промокнуть, как и я, и сейчас ее время от времени передергивало от озноба. Дождь сильно охладил воздух. Она заговорила лишь тогда, когда мы подъехали к Саус-Венис:

— Вы не сможете этого сделать! Ваш план нереален! Ведь вам придется предъявить документы, зарегистрироваться, расписаться в журнале приезжих, взять ключи, поужинать в ресторане, не можете же вы…

— Могу… Я попросил приготовить для нас коттедж, ключи от него и гаража оставить в замках дверей, и что мы зарегистрируемся позже. Я сказал, что мы едем издалека, выехали на рассвете и будем благодарны, если нам принесут еду прямо в номер и не будут нас беспокоить. — Я кашлянул, прочищая горло. — Я также сказал дежурному администратору, что мы только что поженились и у нас медовый месяц. Она вполне поняла мое желание побыть с вами наедине.