Чжан Мин растерянно останавливается на полпути, бросая на меня вопросительный взгляд.

Мама виновато опускает глаза в тарелку.

— Папа, может не надо? — тихо просит сестра.

— Молчи, когда взрослые разговаривают! — грубо обрывает её отец. — Я сказал — неси водку!

— Всё в порядке. Не поддавайся на провокацию, — напоминает мне голос До Тхи Чанг.

— Чжан Мин, принеси вино, как я и просил изначально. И бутылку «Маотай», раз так настойчиво просят. — Где-то становится весело.

В принципе, я очень неплохо представляю варианты дальнейшего спектакля с папашей в главной роли. Хоть декорации не те, к которым привычна семья (Пекин — не Суншугоу), но актёр всё тот же, а сюжет в очень высокой степени предопределён.

Сеттингом и неизбежными декорациями. Плюс-минус.

— Вот то-то же! — довольно ухмыляется отец. — Хоть что-то путное в этой забегаловке для избалованных мажорчиков есть!

Мама пытается его урезонить, понижая голос:

— Лян Дао, успокойся, умоляю. Мы же договаривались вести себя прилично. Наш сын здесь работает, его все знают в лицо. Не нужно позорить его перед коллегами.

— Ты мне не указывай! — огрызается он в ответ. — Я что, не могу в ресторане выпить нормально? Сын на широкую ногу живёт, в таких местах каждый день бывает, а мне, отцу родному, выпить нельзя⁈ Я эту мочу, под названием «вино» пить не собираюсь! Сами ею хоть залейтесь, мне не надо!

Чжан Мин возвращается с бутылкой французского бордо и белой керамической бутылкой байцзю. Он открывает вино штопором, аккуратно вытирает горлышко белоснежной салфеткой и наливает немного в бокал для дегустации и утверждения.

Небольшой вдумчивый глоток, медленно прокручивая вино во рту — насыщенное, с глубоким многогранным вкусом чёрной смородины, спелой сливы и лёгкими благородными танинами. Послевкусие долгое, изысканное.

— Прекрасно. Разливай.

Чжан Мин наполняет винные бокалы мне, До Тхи Чанг и матери примерно на треть. Несовершеннолетней младшей сестре, как полагается по правилам, он приносит свежевыжатый яблочный фреш в высоком бокале.

Отец тем временем с энтузиазмом хватается за бутылку байцзю. Не дожидаясь, пока официант откроет её по правилам сервировки, он отточенным до совершенства движением профессионала срывает пробку, издавая резкий неприлично громкий хлопок, после чего жизнерадостно наполняет самую большую рюмку до краёв.

Резкий запах крепкого алкоголя мгновенно распространяется в стороны, перебивая аромат блюд и забивая букет вина.

На наш столик начинает обращать внимание всё большее количество окружающих.

— Вот это я понимаю! — вспыхивает неподдельным энтузиазмом родитель, поднимая переполненную рюмку и ухитряясь выразить непримиримый вызов бунтаря коротким лаконичным движением. — Не то что ваша кислятина для баб за бешеные деньги!

Не дожидаясь тоста, чьих-то слов, он одним движением опрокидывает содержимое рюмки в рот, счастливо морщится от крепости, шумно закусывает большим куском утки и тут же наливает себе ещё, снова до краёв.

На других не смотрит. Его внимание приковано к поверхности жидкости перед глазами. В глазах плещется восторг вперемешку с заслуженным умиротворением человека, хорошо сделавшего свою работу.

Мама виновато смотрит в свой бокал, явно чувствуя себя неловко из-за мужа. Желая как-то разрядить обстановку, она поднимается, поднимает руку и произносит тост:

— За вас, мои дорогие! Любви вам и счастья. Я очень рада, что мы наконец-то собрались все вместе за одним столом!

Тост все поддерживают. Молча выпиваем, стараясь не смотреть на увлечённого водкой отца.

Не изменяя отточенным привычкам, как только его рюмка опустела, он тут же аккуратно ухаживает за собой — наливает себе ещё, и ещё, не обращая ни на кого внимания.

Его глаза с нежностью глядят на литровый коллекционный «Маотай».

— По вам хорошо видно, что девушка вы небедная, — оприходовав ещё пару «рюмашек», папенька непринуждённо обращается к До Тхи Чанг. — Тем более, такой серьёзный бизнес ведёте. Да, вы правы, надо будет обязательно заехать в ваш магазин, посмотреть лично, что да как устроено.

До Тхи Чанг отстранённо улыбается, затем демонстративно переводит взгляд на мать, игнорируя родителя:

— Очень надеюсь, что в нашу следующую встречу я смогу вести разговор по-китайски, — говорит через переводчик. — Кстати, Лян Вэй как-то рассказывал, что в вашей деревне нет собственной школы, приходится тратить много времени на дорогу в соседнюю. Я не очень ориентируюсь в китайских региональных реалиях, но, может, ваша дочь могла бы доучиться во вьетнамской школе? В приграничных городах до сих пор существует обучение на китайском языке. Всё возму на себя, — «заодно от такого влияния ребёнка уберём» вслух не звучит, но прямо подразумевается.

— Никогда не думала об этом, — искренне удивляется мама. — Мы же на самом севере.

— К Лян Вэю недавно приходили драться прямо в университет, — продолжает До Тхи Чанг, — потому что он якобы чужое бюджетное место занял. Здесь это считается настоящим чудом, подвигом практически без аналога, чтобы кто-то из далёкой деревни настолько хорошо сдал гаокао и смог поступить в такой престижный университет. Даже просто поступить, не то что на бюджетное место. Я изучила нагрузку в университете и объективно понимаю, что наше вьетнамское образование ничуть не хуже вашего по качеству. Особенно в удалённых сельских районах. Извините, если задела, но речь о ребёнке.

— Драка⁈ Как так? Всё в порядке? — резко меняется в лице мама.

— Пустяк, — отмахиваюсь. — Проблема быстро решена.

— Спасибо за предложение, но не думаю, что это хорошая идея, — вежливо отказывается мать после паузы. — Мы, повторюсь, с далёкого севера, живём прямо у границы с Россией. Я и так постоянно переживаю за сына, который в столице, а за дочь за границей — вообще с ума сойду. Это же ещё дальше от дома. Мне очень хочется, чтобы все мои дети были рядом, в пределах досягаемости.

— Моё дело предложить, — кивает До Тхи Чанг. — Просто знайте, что всегда есть и будет такой вариант. Наш дом — ваш дом. Надеюсь, скоро смогу познакомить вас и со своей семьёй во Вьетнаме.

— Я бы съездил посмотреть! — прорезается заметно окосевший папаша. — Если вы гораздо богаче нас и оплатите дорогу туда-обратно, с большим удовольствием приму предложение! Во Вьетнаме тепло круглый год, климат куда лучше, чем у нас, очень хотелось бы там отдохнуть, — выдыхает он простодушно.

— Отдохнуть от всего? — уточняю.

Однако иронии он не улавливает:

— Да что ты понимаешь! — в мою сторону над столом вытягивается указательный палец. — Я всю жизнь на полях горбатился! От зари до зари! Пока другие отдыхали, я работал! Семью кормил, на ноги тебя, паразита неблагодарного, поднимал!

Чувствую злость. Каждое его слово — наглая ложь.

Все в деревне прекрасно знают правду. Отец большую часть времени проводил либо в местной забегаловке с «друзьями», либо в подпольном игровом притоне. Работал он всегда урывками, водка соврать не даст — от случая к случаю, когда совсем припекало и есть было нечего.

— Вот смотрю я на тебя, — продолжает папаша, наливая себе ещё. — Весь такой из себя. В костюме дорогом, девку богатую завёл. А на родителей тебе наплевать! Я ни единого юаня от тебя не увидел!

— Он присылал каждый месяц, сколько мог, — вмешивается мать. — Откуда, думаешь, у нас новые вещи? Уголь и дрова откуда? Сами пришли⁈ Еда тоже сама по себе на столе появлялась?

— То всё подачки! — кричит он, ударяя кулаком по столу. Дребезжит посуда, папенька поворачивается ко мне. — Думаешь, я не знаю, сколько ты зарабатываешь⁈ Мне рассказал председатель, как ты Сяо Ши помог и какие деньжища согласился дать ей в долг!!! Знаешь, что самое обидное? — продолжает входить в раж. — Что я на тебя всё лучшее тратил! Ты в школу ходил? Ходил! Кто учебники покупал, одевал тебя, кормил? Благодаря кому ты сейчас здесь устроился?

По лицам матери и сестры понимаю, что они очень хотят сказать правду — как мы часто ложились спать полуголодным, потому что отец с неизменной регулярностью спускал деньги на байцзю и маджонг. Но молчат. Потому что знают — любое слово сейчас только раздует скандал ещё больше.