Еще месяц назад я едва чувствовала слабое покалывание внутри. Теперь же лед обитает во мне так явственно, что иногда мне кажется, будто я стала сосудом для зимы.

Подушки покрываются хрустящим инеем под моей головой.

Полотенца дубеют, будто вывешены мокрыми на мороз, едва я касаюсь их пальцами.

Дверные ручки покрывает тонкая ледяная корка.

А в некоторые ночи я просыпаюсь от того, что на коже появляется белесый иней — будто тонкий морозный узор проступает на ключицах и плечах.

Я почти не встаю. Тело спорит со мной за каждое движение, каждый шаг.

По ночам мучает бессонница, днем — тошнота и слабость.

И везде, в каждом мгновении, меня преследует холод. Он живет под моей кожей, тянется к сердцу, скользит по позвоночнику, концентрируется в животе. С каждым днем все сильнее.

Если бы я была обычным человеком, то давно умерла бы от переохлаждения или превратилась в ледышку. Но магия моего нерожденного еще сына не только терзает мое тело, но и поддерживает в нем жизнь.

Кай бродит по дому хмурый и молчаливый.

Медея суетится, что-то придумывает, греет камни в печи, укутывает меня одеялами и подкладывает раскаленные булыжники мне в ноги. Но тепла хватает ненадолго.

Я мучаюсь так несколько недель.

И вдруг, в один прекрасный день все меняется.

Как-то утром я лежу на спине в груде одеял и пытаюсь согреть ладонями живот, когда слышу шуршание мягких лап по полу, а затем ощущаю уверенный прыжок на кровать.

Рыцарь.

Лесной кот, которого мы с Медеей спасли от диких псов.

Он забирается на постель, топчется вокруг меня, выбирая место… и взбирается прямо на мой живот! Растягивается теплой тяжелой полосой, придавливая меня своим немаленьким весом.

— Эй… — шепчу я слабым голосом. — Ты чего это?

Кот игнорирует мое возмущение.

Он прищуривает золотые глаза и начинает мурчать — низко и громко, пробирая вибрацией меня до самых костей.

Я сначала пытаюсь спихнуть его, но потом… вдруг ощущаю тепло.

Оно медленно, очень медленно просачивается под кожу.

Я всхлипываю от неожиданности и зажмуриваюсь.

Холод отступает, будто кто-то разбивает льдинки внутри меня и выгребает их прочь.

Под лапами кота тает иней и отступает боль. Малыш в животе затихает, будто прислушивается.

Я засыпаю без кошмаров впервые за многие недели.

А когда просыпаюсь — за окном уже вечер. И впервые мне хочется встать.

Внизу пахнет печеными яблоками и корицей.

Медея удивляется, когда я спускаюсь на кухню, опираясь на перила.

— Леди Анара?! Вы же не должны…

— Хочу помочь. Хочу… хоть что-то сделать. — улыбаюсь я. — Холод сегодня отпустил.

Она осматривает меня и ощупывает, проверяя, не вру ли я.

— Ну… тогда давайте нарежете яблоки? Только осторожно, не пораньтесь, Кай наточил все ножи.

— Ну я же не ребенок, в самом-то деле!

Мы режем яблоки на тонкие дольки, смешиваем с орехами и медом. Распределяем по жаровне тесто с начинкой и ставим в печь.

Медея болтает без умолку, будто так ей проще отогнать тревогу.

Снег за окном кружится редкими хлопьями. Огонь в камине трещит, будто поддакивает нашим тихим разговорам.

И тут Медея вдруг вспоминает что-то, убегает наверх, а возвращается с предметом, который держит двумя руками — как драгоценность.

Небольшой музыкальный инструмент. Что-то вроде гитары, только овальной формы и тоньше.

— Я нашла это на чердаке, — смущенно улыбается она. — Брат Аллен учил меня в монастыре музыке. Я… немного помню.

Она садится на край дивана и осторожно трогает струны. По дому разливается тихая, теплая мелодия. Неуверенная вначале, но постепенно набирающая силу.

И вдруг я вспоминаю…

Володю. Его длинные ровные пальцы, «как у настоящего пианиста». Его гитару.

То, как он закрывал глаза, когда пел старинные романсы.

Как свет падал на его волосы.

Как мне казалось, что во всем мире существуем только он и я.

Горло перехватывает, сердце сжимается.

И именно в этот момент Кай, который весь вечер читал у камина в гостиной, встает, откладывает книгу и подходит ко мне.

Медленно, шаг за шагом.

Останавливается напротив и просто протягивает руку.

Без слов.

Я моргаю, теряясь. Но что-то в его взгляде… спокойное, теплое, почти родное, заставляет меня улыбнуться и вложить свои пальцы в его широкую ладонь.

Он мягко привлекает меня к себе.

Я не сопротивляюсь — просто делаю шаг вперед и прислоняюсь щекой к его груди.

Он пахнет морозом, хвойным лесом и чем-то еще… своим.

Его рука ложится мне на поясницу, и мы начинаем двигаться под мелодию.

Тихо.

Размеренно.

Неторопливо.

Будто превращаемся в пушистый невесомый снег, что сейчас кружится за окном.

Я ни о чем не думаю, просто танцую. И этот момент становится самым лучшим, самым волшебным за все время моего пребывания в чужом мире.

***

Рыцарь долго держался.

Дольше, чем я могла рассчитывать.

Каждое утро он приходил ко мне, забирался на постель, распластывался на животе и тянул на себя ледяную магию, что, кажется, сочилась из меня не переставая. Сначала тонкими ленивыми нитями, потом яркими ледяными вспышками.

И он их гасил.

Он урчал, согревал, дремал рядом, и мир на несколько часов становился терпимым.

Но однажды что-то меняется.

Я просыпаюсь в своей ледяной спальне и вижу, что Рыцарь дрожит.

Именно дрожит, как от внутреннего переохлаждения, хотя он горячий зверь и обычно холод переносил лучше всех.

Он пытается устроиться у меня на животе, как всегда, но через минуту вскакивает, отходит к краю кровати и смотрит на меня широко раскрытыми золотыми глазами.

И я понимаю: его сил больше не хватает.

Я провожу рукой по животу, и вздрагиваю от собственной кожи. Она холодная, словно сделана из тонкого льда. На подушке рядом расписался иней. На одеяле — тоже. Уголки полотенец, брошенных на стул, объяты бледным морозным узором.

Холод вернулся.

И теперь он еще сильнее.

Несмотря на это гостиница продолжает работать, хоть и по новым правилам.

Дом сам решает, кого впускать. Я не знаю, по какому принципу он это делает, но сейчас я благодарна за любую магию, которая оберегает нас.

Путники, которых дом признает безопасными, удивляются:

— У вас долина странная… — говорит один, разогревая руки над камином. — Мы ехали через перевал — снег шел тихий, почти ласковый. А у ваших ворот такая метель, будто зима решила именно здесь свить себе гнездо.

Другой морщится, кутаясь в меховую шубу:

— Ветер всю ночь выл, будто живой. Никогда подобного не слышал.

Кай отвечает хмуро:

— Особенности местной погоды. Холодные ветра со стороны леса. Да еще озеро у нас на заднем дворе долго ледяной воздух над собой сохраняет.

Но мы-то знаем правду: это не озеро.

Это я.

И тот, кто растет во мне.

Медея же расцветает заботой: режет, варит, кипятит, таскает воду, греет булыжники, делает отвары с медом и травами. Для постояльцев готовит на удивление вкусно, а для меня — с удвоенным рвением.

Иногда она берет мои руки в свои маленькие ладошки и греет их дыханием:

— Да вы же ледяная, леди Анара… кровь почти не бежит…

Я улыбаюсь, как умею, но улыбка выходит ближе к гримасе.

Потому что она права, пальцы действительно уже белеют. Вены словно впадают в оцепенение. Любыми попытками согреть меня дом уже не справляется.

Я сижу у самого огня — настолько близко, что могу коснуться языков пламени рукой. Но не чувствую абсолютно ничего. Как будто меня отделяет толстая стеклянная стена.

Медея бросает на меня испуганные взгляды. Иногда даже шепчет:

— Это ненормально… вы же сгореть могли бы… хоть что-то должны чувствовать…

Я не знаю, как ей объяснить, что я вообще уже почти ничего не чувствую.

Ничего, кроме льда.

И этот холод расползается.

Сначала он жил только внутри.