И в этот миг раздается звук шагов.

Тяжелых, быстрых.

Я уворачиваюсь от скользких поцелуев и вижу, как в комнату вбегает Кай.

Его лицо залито кровью, глаза сверкают, будто внутри них пламя.

Он бросается к нам, хватает насильника за шиворот и отбрасывает его в сторону, как нашкодившего щенка.

— Пошел вон.

Голос низкий, чужой, как будто говорит кто-то другой.

Ударившись о стену, тот быстро вскакивает, но не успевает что-либо предпринять — Кай налетает на него ураганом и сбивает с ног.

Стычка мгновенная, звериная. Звук ударов, хрип, грохот.

Вдруг в чьей-то руке показался кинжал, блеснув лезвием в голубоватом свете ламп.

Тот, что был отброшен всплеском магии, поднимается. Нападает на Кая сзади, но тот разворачивается и отбивает удар локтем.

Двое на одного.

Они почти одинаковы по росту и силе, но Кай движется так стремительно и смертоносно, что я начинаю сомневаться — монах ли он на самом деле.

Стук, треск дерева, приглушенный вскрик.

В дрожащем свете я вижу, как блеснул клинок… и один из нападавших падает.

Второй бросается на Кая, но тот снова успевает перехватить и ударить первым.

Раздается глухой хруст сломанного носа, и мужчина оседает на пол.

На мгновение все стихает.

Я сижу, прижавшись к стене, и не верю, что все еще жива.

Руки дрожат, дыхание сбито, все тело ломит.

Кай стоит, тяжело дышит.

На лице кровь, на рукаве — порез.

Он оглядывается, взгляд встречается с моим.

— Анара… Вы живы? — голос хриплый, слова с трудом различаются за тяжелым дыханием.

Я киваю, но не могу встать — ноги не слушаются.

Губы дрожат, и я вдруг понимаю, что больше не могу держаться.

Слезы хлынули сами собой.

Я закрываю рот обеими ладонями и сдавленно рыдаю, всхлипывая так, что не могу вдохнуть.

Он подходит, медленно опускается рядом на колено и привлекает меня одной рукой к себе. От него пахнет кровью, но рядом с ним… не страшно.

— Все, — говорит он тихо. — Все закончилось.

А я понимаю — нет.

Это только начинается.

— Я заметил движение на кухне, — продолжает Кай, чтобы меня отвлечь. — Когда пошел проверить — они напали со спины. Ударили по голове, связали. Потом, видимо, поднялись к вам.

Я все еще дрожу, не могу перестать. И тут вспоминаю про Медею. Меня будто ледяной водой окатывает.

— А как же… — я резко отстраняюсь. — Медея!

Поднимаюсь на ноги, не обращая внимание на ломоту в теле и полное отсутствие сил.

Кай пытается удержать, но я уже бегу к двери.

— Анара, подождите, — он встает, но тут же спохватывается: — Я пока свяжу второго, пока он не очнулся.

Я не слушаю.

Срываюсь вниз по лестнице. Доски стонут под ногами, руки скользят по перилам.

Запах дыма, железа и страха стоит в воздухе, будто сам дом пережил этот бой.

— Медея! — кричу, распахивая дверь ее комнаты.

Пусто.

Мчусь на кухню — именно там Кай заметил движение перед тем, как на него напали. Молюсь, чтобы с девочкой ничего не случилось, чтобы она была жива…

Нахожу ее на полу, без движения. Свет лампы падает на бледное лицо и растрепанный волосы.

Сердце замирает.

Я оседаю на колени рядом с ней, ищу пульс.

Есть. Слабый, но есть.

— Господи… — выдыхаю. — Спасибо!

Только теперь замечаю: на плече у Медеи порез. Кожа опухла, по краям расползается зеленоватый отек.

Отравленное лезвие.

— Нет, нет, нет… — шепчу я, зажимая рану чистым полотенцем.

Память откликается сама, будто внутри оживает кто-то другой — настоящая Анара.

Я вижу ее глазами и вспоминаю названия нужных мне трав.

Знаю, что делать.

Подрываюсь, роюсь в ящиках. Пакетики, коробочки, засушенные стебли, корни.

Пальцы дрожат, но я нахожу нужное: листья лоха, горькая календула, щепотка лунной мяты.

Нужно измельчить, смешать, залить кипятком.

Я ставлю чайник на печь, и огонь вспыхивает сам по себе. Пока вода нагревается, принимаюсь нарезать травы.

Минуты тянутся мучительно долго.

Когда отвар готов, я возвращаюсь к пострадавшей и промываю рану — зелень на коже шипит, будто яд выходит наружу.

Потом приподнимаю голову Медеи и вливаю ей в рот несколько глотков.

— Ну же, милая, приходи в себя… — шепчу я, чувствуя, как в груди все сжимается.

Какое-то время ничего не происходит.

Потом — легкий вдох. Второй.

Цвет кожи постепенно возвращается, а зеленый налет по краям раны исчезает, остается только воспаление.

Я выдыхаю, чувствуя, как дрожат колени и руки.

— Спасибо… — не понимаю, кому говорю — себе, дому или той, что живет во мне.

Медея дышит ровнее, веки дрожат.

— Все хорошо, — шепчу я, гладя ее по щеке. — Все уже хорошо…

Кай появляется в дверях, будто тень.

Он молча подходит, склоняется над Медеей, осматривает рану, потом поднимает взгляд на меня.

В его глазах вопрос, и я понимаю без слов.

— Уже все хорошо. У них был отравленный кинжал. Наверное, она вышла на кухню, когда они обсуждали… что делать с нами.

Кай коротко кивает.

Поднимает девушку на руки, легко, будто она пушинка, и несет в гостиную. Я следую за ним, держась за стену, чтобы не упасть.

И замираю на полпути.

У подножия лестницы — тело.

Глаза открыты, но уже пустые. На груди — темное пятно, расползающееся по рубашке.

— Он мертв? — шепчу я, едва узнавая свой голос.

Кай укладывает Медею на диван, подкладывает под голову подушку и только потом выпрямляется.

Он мрачен, даже больше, чем обычно.

— Сам напоролся, — отвечает коротко. — Этот клинок предназначался мне.

Я закрываю глаза, лишь бы не смотреть на то, что осталось от нападавшего. Того, кто пытался надругаться надо мной, прежде чем убить. Его совсем не жаль, но…

Мир покачивается, воздух тяжелеет.

Я дохожу до второго дивана и опускаюсь на него, потому что ноги больше не держат.

Бросаю взгляд на связанного, которого Кай оттащил к входной двери.

— Что будем делать со вторым? — спрашиваю тихо.

— У меня есть вопросы к нему. На кого он работает. Кто приказал вас убить. Нужно узнать это. Я отволоку его в конюшню и допрошу.

Он говорит это так просто, словно мы обсуждаем погоду на завтра. Но я стараюсь ничему не удивляться.

Снова смотрю на мертвого, и сердце сжимается.

— Кай… прости, — шепчу. — Ты… Он сам напоролся на нож, да?

— Я дал этому ножу направление, — ровно отвечает он.

— Прости, — повторяю глухо. — Тебе пришлось испачкать руки из-за меня. Все из-за меня. Это я во всем виновата. Открывать гостиницу было глупо. Мой портрет висит в городе, меня ищут… Зачем я пошла на это, о чем вообще думала…

Слезы жгут глаза, и я стираю их дрожащими пальцами со щек.

Кай подходит, садится прямо на пол, рядом, опираясь спиной о диван. Несколько секунд мы просто молчим.

— Я не убил, — произносит он тихо. — Я спас жизни. Свою и вашу. Это не одно и то же.

Я опускаю руки, поворачиваюсь к нему. Он говорит спокойно, просто констатирует факт.

И потом — добавляет:

— Я не всю жизнь провел в монастыре. Когда-то я служил в императорской армии. Был женат.

Я замираю.

— Она умерла… в родах. Вместе с ребенком. Я тогда был на службе. Не успел вернуться. Я потерял смысл жизни после этого. Попал в монастырь и… просто на тот момент это оказалось единственным местом, где я мог свободно дышать.

Он смотрит в пол, потом переводит взгляд на меня.

— А потом я встретил вас. И понял, что у меня снова есть цель. Вы нуждаетесь в защите, и я сделаю все, чтобы вы были в безопасности.

Глаза слезятся, и я отворачиваюсь. Не могу вынести этот спокойный, уверенный тон, в котором нет ни упрека, ни жалости — только простая вера, что он должен меня защищать.

Кай поднимается, устало вздыхает.

— И еще, — добавляет он. — О гостинице. Это не глупость. Вам нужны деньги. Нам они нужны. Впереди зима, а вы ждете ребенка. Просто… вы поторопились, подошли к делу неправильно. Вас не должны видеть постояльцы. Позже мы подумаем, как сделать лучше.