Андрей в последний момент подхватить успел.

— О господи! — ахнула Елизавета Львовна. — У нее же сердце больное, кажется!

— Скорую надо! — сыщик на Марину посмотрел. — Бегите, Клюева, до тревожного столба. Быстро, а то не отмажемся, еще решат, что мы тут все во главе с околоточным старуху ради антиквариата пришибли.

И понес Цапкину в комнату.

Девушка с места сорвалась, а за ней — Сторинов. Пока добежала до арки, что на Карайского выводит, услышала, как тот помощника своего в околоток отправляет за самоходкой, чтобы, значит, ценности вывезти.

Карета скорой помощи и плюющаяся во все стороны паром приметная самоходка полиции подъехали почти одновременно. Событие для тихого двора неординарное, так что все соседи, кто на службе не был, во двор высыпали да в окна повылазили.

У бабки Нюры и впрямь сердечный приступ приключился, в больницу ее укладывали. Только не болезнь старую скандалистку беспокоила, а коты ее приблудные. Раскудахталась, что из-за полиции злобной питомцы ее голодными да брошенными остаются. Хотя при чем здесь полиция? Но целитель со скорой озаботился, сказал, что старой женщине волноваться нельзя. Пришлось Никите Степановичу помощника в звериный приют отправлять, чтобы отловили всех Цапкинских кабыздохов да присмотрели, пока та в хворает.

На этом Панфильевна не успокоилась. Попыталась вопить, что околоточный ее грабит, но тут уж совсем дурь выходила. Сторинов расписку ей выдал, что изымает для нужд следствия «Синюю радугу». А саму керамику даже мыть в квартире не стали, сложили в ящики, опилками пересыпали, чтобы не дай бог не попортилась. Так-то она вроде не бьющаяся, а все равно наборов почти не осталось в мире.

Марине интересно было посмотреть, как специалисты из полиции работают, она в квартире Цапкиной задержалась. Елизавета Львовна к себе давно ушла, сказала, что дышать здесь не может. А девушка как-то принюхалась. Да, именно из-за работы полиции задержалась, уверяла она себя, а не потому, что и Звягинцев здесь же оставался, о чем-то со спецами беседовал. Но вот и «Синюю радугу» вынесли, а Сторинов велел им с Андреем Ильичом из квартиры убираться, чтобы закрыть ее и опечатать до возвращения хозяйки.

Девушка нашла в себе силы произнести уже в дверях:

— Спасибо вам за все, Андрей Ильич. Вы не думайте, когда папа… Папа!

Виктора Клюева она разглядела, как только из подъезда шагнули, и рванулась к нему, едва не плача от радости. Вернулся! Вот теперь будет к кому за советом пойти, кто во всем разберется и всегда поможет. Кинулась отцу на шею, тот ее на руки подхватил, смеясь. А слезы все же вырвались, потекли по щекам. Но кому какое дело, если папа рядом?

— Ну, Маринка, я смотрю, ты в центре событий! — хохотал он. — Все зрителями, одна ты на сцене.

— Не, пап, — шмыгнула она носом, — я тут не звезда. Тут бабка Нюра чуть ли не главной исполнительницей оказалась.

— Ну, пошли уже домой тогда, расскажешь. И отчего мать шипит, тоже поведай. А то она мне с порога на тебя наговаривать начала. Что вы на этот раз не поделили?

— Ой, пап, а… — девушка обернулась, собираясь познакомить отца со Звягинцевым, но того во дворе уже не было. — Ай, ладно! Потом…

Ангелина Всеславна внезапно обиду свою на дочь забыла. То ли при муже продлевать конфликт не захотела, то ли любопытство загрызло: как же, и полиция, и скорая во дворе, дочь в курсе происходящего, а ей не известно ничего! На стол она уже собрала, сели обедать, и пришлось Марине все с самого начала рассказывать, с той самой памятной записки кровью. Ванька как раз из гимназии воротился, тоже подключился к повествованию, хвастался, как Бурлакова нашел. Отец, к удивлению девушки, сына похвалил. Конечно, многие детали истории и не вспомнились точно, а чего-то девушка и вовсе не знала, но суть в рассказе отразилась.

Виктор Афанасьевич слушал, хмурился, но вопросов не задавал. Будто мог догадываться обо всем том, что недосказано было. А после, когда Марина ушла уже к себе, собиралась за уроки сесть, постучался в комнату.

— Ну что, дочь, расскажешь теперь про жениха? Или сбежал уже? — спросил вроде бы в шутку.

— Никакой он мне не жених, пап, — Марина вздохнула. — А что назвался так, это только чтобы защитить меня. Он же дворянин, если что, и убить может — за оскорбление. Ну, чтобы боялись и меня не трогали. Он ведь меня спас, когда Бурлаков этот чуть не придушил.

— Та-а-ак, — протянул Виктор Афанасьевич. — Ну, с Бурлаковым я сам, по-своему разберусь, ты мне про Звягинцева расскажи, что да как.

— Не надо по-своему, — поморщилась девушка. — Елизавета Львовна обидится. Она его защищать взялась. Всем говорит, что прятал ее Мишенька, даже околоточному. А на самом деле он ее похитил и в подвале держал. Просто жалеет она его. Бурлакова-то тоже подставили — Артур Уваров.

— Это, дочь, не повод моего ребенка обижать, — старший Клюев пальцем погрозил. — Что с Елизаветой Львовной по-человечески обошелся — низкий поклон ему. А вот на девчонок нападать — не дело. Так чего ты грустишь-то, Маринка? Никак, по дворянину этому?

— Ой, пап! — Марина почувствовала, что на глаза слезы наворачиваются. — Хороший он, но не про меня.

— Что, гонору много?

— Нет, что ты! Он не чинится совсем. Да только меня лишь чудовища какого-то достойной считает.

— Какого чудовища?! — опешил Виктор.

— Этого, как его… педофила, вот! Это, наверное, что-то из античной мифологии… — пробормотала она, опустив голову.

А звук, который в ответ услышала, показался ей странным. Взглянула на отца, да могла бы и не смотреть. Он хохотал уже в голос. До слез буквально. А как отсмеялся да начал объяснять, что сие слово значит, у Марины не то что лицо, вся кожа заполыхала. Ну что вот ей бы самой подумать, а? Понимала же, что Андрей Ильич к ней, как к младшей сестренке, относится. Эх…

— А сколько лет-то твоему Звягинцеву? — спросил Клюев.

— Не знаю. Он молодой, но женат был, развелся. Что да как, я не в курсе, противно сплетни собирать.

— Эх, Маринка, Маринка! — отец погладил девушку по голове. — Ребенок ты еще, потому не удивляет, что не смотрит на тебя всерьез сыщик этот.

— Я же вырасту, пап! — шмыгнула она носом.

— Обязательно! Хоть мне этого совсем и не хочется.

— Да и бог с ним, с Андреем Ильичом, — решительно тряхнула головой Клюева-младшая. — Тут такое дело, пап. Я вот с ним пообщалась, о себе рассказывала, о том, какую магию развивать хочу. Помогала в сыскном деле. И знаешь, поняла, что мне это нравится. А еще сказал Андрей Ильич, что хорошо бы, чтобы в сыщиках кто прознавать суть вещей умел. В общем, я подумала и решила, что не буду на исторический поступать. Хочу в юристы. А потом — в сыщики. Вот, — Виктор Афанасьевич, погладил бороду, задумчиво глядя на дочь. Помолчал. — Считаешь, это глупо? — робко спросила Марина.

— Считаю, что не такая уж ты и маленькая, — вздохнул он. — Решение твое… взрослое оно, хоть, может, и сама этого не понимаешь. Ну вот окончишь ты исторический факультет. Куда тебе дорога, особенно, если в Ухарск вернуться захочешь?

— Захочу, — уверенно кивнула девушка.

— И что делать будешь? Думаешь, тебя прям вот так в музей возьмут? А если и возьмут, как часто туда интересные древности привозят? Будешь сидеть, сплетничать со столь же бесполезными дамами, раз в год по обещанию работу получая. А скорее всего, определят тебя детей учить, — Марина поморщилась: при всем уважении к Ланской, сама бы она так не смогла. — Не нравится? А как иначе? Чай, не дворянка, чтобы самой выбирать. Зато юристы везде нарасхват. Даже если в суде, а не в полиции, поработать придется какое-то время, не беда. Подсоберешь денег, свое дело откроешь. Как твой Андрей. Ну и я помогу, если надо будет.

— Это что, я ему конкуренцию составить должна буду, что ли?

— А почему нет?

— Ой, пап, я, может, о том и мечтала, но да где он, а где я!

— А он прям так и родился сыскарем, как же, — засмеялся Клюев. — Но вот что я тебе скажу, дочь. Чтобы на юридический проще поступить было, неплохо бы тебе справку предоставить о том, что успела в этой сфере поработать. А где? Не в полиции же. Не возьмут. Ты вот сама говоришь, Сторинов — мужик упрямый и недобрый временами…