— Да Артурчик Уваров клянется-божится, что в вашем окне их видел. А если и не в вашем, то где-то рядом, получается. Точно, говорит, посередине трехподъездного дома на подоконнике стояли. Надо бы к вашему соседу наведаться, может, у него. Если не продал еще сокровище, конечно.

— К Кузеньке? — искренне удивилась Елизавета Львовна.

Марина и слова вставить не успела, Звягинцев ответил:

— Были мы у него, Никита. Конищев тоже считает, что у кого-то из жильцов первого этажа есть эта керамика. Но и вспомнить не смог, на каком окне видел. Та же история почти, что с Уваровым, только Кузьма — человек порядочный, ему большие миллионы не нужны, и без них счастлив.

— Да-да! — закивала старая учительница. — На хорошей девочке женился, любимым делом занят. Приезжали они как-то, весной еще. Славная семья!

— Ага, и тогда только Цапкина остается, — хохотнул Сторинов. — Самая подходящая кандидатура для подпольной миллионщицы.

Звягинцев тоже усмехнулся. Марина знала, не верилось ему в то, что у склочницы этой такое богатство быть может. Давно бы промотала, если бы имела. На кошек своих облезлых. А вот Елизавета Львовна вдруг задумалась.

— А знаете, — произнесла она медленно, — отец-то Нюры в последнюю шинджурскую воевал. Говорят, много чего привез тогда трофейного. Я не застала, только остатки роскоши и видела. Муж ее пропойца тот еще был, все из дому нес да сбывал за копейки, лишь бы на бутылку хватило. Вот как-то… Погодите, покажу я! — вскочила она резво, словно и не было прожитых лет, и быстро направилась в спальню.

Мужчины переглянулись. Марине тоже стало интересно. В той-то комнате она, кроме цветов в горшках да покрывала вышитого на кровати, ничего и не видала. Неудобно как-то было рассматривать. И, уж тем более, по шкафам лазить в голову не пришло.

А Елизавета Львовна вернулась быстро. В руках у нее прям костер полыхал, не сразу девушка и поняла, что это шелк вышитый. Алый с переливом в черный с одной стороны и в желтый — с другой. А по фону этому переливчатому летели аисты в окружении цветов и мелких птичек колибри.

— Вот! — Ланская расстелила ткань от спинки стула почти до полу, и оказалось, что это халат такой — с обширными рукавами, с глубоким запахом, с поясом широченным, который чуть ли не втрое вокруг талии обмотать можно. Красивая вещь — аж глазам больно! Но если присмотреться, было заметно, что не новая: кое-где и из вышивки нитки полезли, и цвет местами вылинял.

— По-кицунски это называется кимоно, но сделано оно в Шинджурии, в позапрошлом веке примерно. Отсюда и крой немного иной, и птички не совсем аутентичные для Кицунии. Стоит такая вещь сейчас рублей двести, не меньше. Я в свое время не продала из-за Сереженьки, уж очень ему нравилось, когда мама, я, в смысле, халат этот надевала и ввечеру сказки ему перед сном рассказывала. Говорил, что мама его — фея волшебная, — Елизавета Львовна светло улыбнулась. — А купила я халат этот у пьяного Цапкина за гривенный всего-то — ровно столько ему на водку не хватало. Потом, конечно, Нюре вернуть хотела, да она не взяла, раскричалась, что ее нищетой считают, в лицо дорогие вещи бросить норовят, будто она попрошайка какая. Ну да Бог ей судья.

— Та-а-ак! — протянул околоточный. — Это что же получается? Шинджурское сокровище у этой вонючки скандальной быть может?

Ланская зарделась от этого определения — вроде и некрасиво так о человеке, да точнее не скажешь, — но кивнула решительно.

— И как же проверить? — задумался Андрей Ильич.

— Да просто! — хмыкнул Скоринов. — Мое служебное положение используя. Зря я, что ли, околоточный? Вот поступил мне сигнал, что хранит гражданка Цапкина краденое. Так в обязанности мне вменяется проверить. Ты, Андрейка, за помощника моего сойдешь. Уж извини, дурака своего, Митяя, не позову, пусть и дальше скамейки во дворе просиживает. А вы, гражданки Ланская и Клюева, понятыми пойдете. Чем не решение?

— Наглеешь, Никита, — усмехнулся Звягинцев.

— А я за премию и не так понаглеть готов, — подмигнул Сторинов, и все засмеялись.

С тем и было решено к бабке Нюре отправиться. Уж больно любопытно всем оказалось сокровище найти. А вдруг и вправду у нее?

Старуха околоточному, конечно, открыла, но сразу в крик: мол, сволочи эти соседи опять напраслину на нее возвели, не было и нет у нее никакой антисанитарии, блох всех еще в прошлый раз повывели, а клопов отродясь не случалось. Но Никита брови насупил, усы подкрутил да как гаркнет:

— Вы, гражданка Цапкина, доблестную полицию за нос не водите! Сигнал нам поступил, что краденное скрываете! Извольте нас впустить, дабы проверить, так оно али нет.

Ой, что тут началось! Бабка Нюра на ор изошла: клеветники кругом, завистники, кошечек ее с ней вместе сгубить хотят, а сама она отродясь с ворами дела не имела.

Но околоточный был неумолим. Марина аж залюбовалась. Не знала бы, что спектакль Никита Степанович разыгрывает, поверила бы в злостное преступление склочной соседки. Да только, сколько ни ори, а не впустить в дом полицейского — это в вине своей сознаться. Пришлось Цапкиной от двери посторониться. Покричала еще, что привел ей тут соглядатаев, но околоточный строго статус каждого определил, как и планировал.

Вошли и чуть не задохнулись — так кошатиной воняло в квартире. Елизавета Львовна аж побледнела. Предложила ей Марина водички выпить. Хотела сама метнуться в кухню, принести, да Ланская с ней пошла — там все же форточка приоткрыта была, воздух посвежее. И вот тут-то старая учительница за сердце и схватилась. Рот приоткрыла, сказать ничего не может, только пальцем на пол показывает. Посмотрела туда Клюева и чуть не села, где стояла. Пара дюжин плошек с кошачьим кормом там была раскидана. Грязные все, большая часть сколотые, чуть ли не разбитые, и только восемь целехоньких — от почти белой до темно-синей, как ночь южная.

— Н-никита С-степанович, сюда, — прохрипела девушка. — Здесь.

— Чего тут у вас, Клюева? — заглянул в кухню околоточный.

— В-вон! — так же, как до этого Ланская, Марина ткнула пальцем в пол.

Посмотрел околоточный и тоже онемел. Зашел Звягинцев, окинул взглядом их скульптурную композицию, потом — пол. И засмеялся.

— Ну, чего уставились! — ввинтилась следом бабка Нюра. — Чем опять вам мои кошечки не угодили?!

— Да вот, — отмер Сторинов, — на антиквариат любуемся.

— Какой такой артиквариант?! Нет у меня этого вашего артикварианта! — продолжала наскакивать на него Цапкина.

— Выходит, есть, гражданочка. На полу вон стоит, голубой такой. И синий.

— Че? Вы еще и в плошках кошачьих меня обвините! Хорошие плошки, не бьются, как остальные. Жаль, батюшка в свое время из Шинджурии мало привез, восемь штук всего.

Андрей Ильич лицо рукой прикрыл, а плечи трясутся. Елизавета Львовна на него облокотилась и тоже беззвучно смеяться начала. И по Никите Степановичу видно было, что с трудом сдерживается. Одна Марина понять не могла, что в том смешного. Кота вон Геростратом прозвали за несколько чашек битых, которым цена — пятачок за пучок. А тут — историческая ценность, уникальный набор стоимостью в миллионы, и с него кошки жрут. А эти — хохочут.

— Антиквариат я изымаю, — справился с собой Сторинов. — Как вещественное доказательство по делу о хищении в особо крупных размерах. Эдакой ценности место в сейфе, пока хозяин достойный не найдется. А не вот так — на полу, для кошек.

— Какой еще ценности?! — взвилась скандалистка. — Мои плошки! Не отдам!

— Так и будете зверье свое с набора за два миллиона рублей кормить? — хмыкнул околоточный.

— Чего?! Какие еще два миллиона?!

Тут уже Звягинцев в себя пришел, посмотрел на Цапкину, по плечу похлопал — та аж шарахнулась.

— Столько, Анна Панфильевна, вот эти восемь маленьких мисочек стоят. Старинные они, редкие.

— Ч-чего?.. — старуха стала стремительно бледнеть, губы посинели, а там и на пол оседать начала.