Фрейд также сообщил Джонсу, что сочинил «очень мягкий» ответ, но не отправил его, поскольку Юнг «воспринял бы такую смиренную реакцию как признак трусости и еще больше проникся бы сознанием собственной важности». Тем не менее Фрейд продолжал надеяться. Дружба Юнга не стоит чернил, писал он Джонсу 1 января 1913 года, но, несмотря на то что он сам не нуждается в его товарищеском отношении, следует учитывать, пока это представляется возможным, «общие интересы» объединения и психоаналитических печатных изданий. Двумя днями позже в письме к Юнгу, которое отправил Фрейд, он подвел жирную двойную черту под их дружбой, на которую возлагал такие большие надежды. Мэтр писал, что не видит смысла отвечать на обвинения Юнга. «У нас, аналитиков, принято не стесняться своих неврозов. Кто ведет себя неестественно и беспрерывно кричит, что он нормален, тот вызывает подозрение, что он не отдает себе отчета в своей болезни. Соответственно, я предлагаю полностью прекратить наши личные отношения». И прибавил, дав волю чувствам: «Я ничего не теряю; долгое время я был эмоционально привязан к вам тонкой нитью, отдаленными последствиями испытанных прежде разочарований». Фрейд все еще не забыл о Флиссе. Совершенно очевидно, что теперь нить порвалась и ее уже не связать. Юнг – в частных письмах мэтра – стал «возмутительно высокомерным», показал себя «напыщенным дураком и грубияном». Юнг согласился с решением Фрейда. «Дальше – тишина», – немного высокопарно написал он в ответ.

Но этим дело не закончилось. Несмотря на то что недавно выкристаллизовавшиеся взгляды Юнга сильно отличались от взглядов Фрейда, остальной мир по-прежнему считал Юнга самым выдающимся после мэтра представителем фрейдистского психоанализа. Более того, как президент Международного психоаналитического объединения, он был главным официальным лицом в международном движении. Фрейд не без оснований считал свое положение чрезвычайно опасным. Существовала реальная угроза, что Юнг и его последователи, контролирующие организационный аппарат и печатные органы психоанализа, могут захватить власть и изгнать основателя вместе с его сторонниками. В своих опасениях он был не одинок. В середине марта 1913 года Абрахам разослал предложение, чтобы психоаналитические группы в Лондоне, Берлине, Вене и Будапеште призвали к отставке Юнга. Неудивительно, что на меморандуме, предназначенном для ограниченного круга лиц, была пометка: «Конфиденциально!»

Фрейд приготовился к худшему. «Судя по новостям от Джонса, – писал он Ференци в марте 1913 года, – мы должны ожидать подлостей от Юнга». Естественно, с горечью прибавил он, «все, что отклоняется от нашей истины, получает официальное одобрение. Вполне возможно, что на этот раз мы действительно будем похоронены – после того, как похоронный марш для нас столь часто исполнялся напрасно. Это очень изменит наши личные судьбы, но ничего не изменит в судьбе науки. Мы владеем истиной; я был уверен в этом еще пятнадцать лет назад».

Он призывал на помощь всю самоуверенность, природную и приобретенную, в то время как Юнг вновь озвучивал свои разногласия с Фрейдом в цикле лекций. В июле 1913 года Джонс прислал мэтру, без всяких комментариев, напечатанное объявление о «докладе доктора К.Г. Юнга из Цюриха на тему «Психоанализ», который будет прочитан перед сообществом психологов и врачей в Лондоне». Вероятно, Джонс и Фрейд почувствовали угрозу в том, что оратор был назван одним из величайших авторитетов в психоанализе, особенно с учетом того, что в следующем месяце на очередной лекции в Лондоне Юнг открыто повторил свою программу, которую впервые предложил в Нью-Йорке десятью месяцами раньше: освободить психоанализ от опоры исключительно на сексуальность. В этих лондонских лекциях Юнг впервые назвал свои пересмотренные доктрины не психоанализом, а аналитической психологией.

Другой целью пересмотра, затеянного Юнгом, стала теория сновидений Фрейда. Приняв нравоучительный, почти патерналистский тон, словно меняя роли в их отношениях с Фрейдом, в июле 1913 года он отправил на Берггассе, 19, письмо с утверждением, что основатель психоанализа, очевидно, неправильно понимает их взгляды. Теперь Юнг говорил от имени цюрихской группы, точно так же, как мэтр долгое время представлял венскую. Предполагаемое непонимание Фрейда относилось к роли, которую Юнг приписывал текущим конфликтам в формировании сновидения. «Мы, – поучал Юнг, – полностью признаем правильность [фрейдистской] теории исполнения желаний». Однако они считают эту теорию поверхностной и не ограничиваются ею.

Покровительственный тон по отношению к Фрейду, должно быть, доставил Юнгу огромное удовольствие. Он упорно работал над созданием собственной психологии. Все идеи, ассоциирующиеся с аналитической психологией Юнга, относятся именно к этому времени: архетипы, коллективное бессознательное, вездесущность сверхъестественного, симпатии к религиозному опыту, увлечение мифами и алхимией. Как практикующий психиатр и клиницист, утверждавший, что бо2льшую часть знаний он получил от своих пациентов, Юнг разработал психологию, обнаруживающую явное сходство с психоанализом Фрейда. Но различия были фундаментальными. Так, например, знаменитое юнговское определение либидо Фрейд считал всего лишь недостатком мужества, малодушным отступлением от неудобной правды о сексуальных побудительных мотивах человека. Теория Юнга об архетипе также не имела аналога во взглядах мэтра. Архетип – это фундаментальный принцип творчества, основанный на национальных особенностях, человеческий потенциал, конкретно проявляющийся в религиозных доктринах, сказках, мифах, снах, произведениях литературы и искусства. Его эквивалентом в биологии является модель поведения.

Помимо конкретных разногласий Юнг и Фрейд радикально расходились во взглядах на науку. Примечательно, что они одинаково страстно обвиняли друг друга в отступлении от научного метода и увлечении мистикой. «В психологии Фрейда, – писал Юнг, – я критикую некоторую узость и односторонность, а во «фрейдистах» некий несвободный, сектантский дух нетерпимости и фанатизма». По мнению Юнга, Фрейд был великим первооткрывателем фактического материала о психике, но склонным покидать твердую почву «критического мышления и здравого смысла». Фрейд, со своей стороны, критиковал Юнга за доверчивость в отношении оккультных явлений и увлечение восточными религиями. На защиту Юнгом взгляда на религиозные чувства как неотъемлемую составляющую душевного здоровья он смотрел с язвительным и неослабным скепсисом. Для Фрейда религия была психологической потребностью, которая проецируется в культуру, детским чувством беспомощности, сохраняющимся у взрослых, – его нужно анализировать, а не восхищаться им. Когда их отношения с Юнгом еще не испортились окончательно, Фрейд уже обвинял его, что он делает себя невидимым, скрываясь за «религиозно-либидным облаком». Как наследник эпохи Просвещения XVIII века Фрейд не нуждался в доктринах, которые сглаживают непримиримые противоречия и отрицают нескончаемую войну между наукой и религией.

Пропасть, разделявшая взгляды Фрейда и Юнга по основополагающим вопросам, расширялась вследствие психологической несовместимости между ними. Получая огромное удовлетворение от развития собственной оригинальной психологии, Юнг впоследствии заявил, что не воспринял разрыв с Фрейдом как изгнание или ссылку. Для него это было освобождением. Фрейдистский анализ позволяет выявить самые театральные жесты Юнга на протяжении тех нескольких лет близости с «отцом» из Вены: сын с эдиповым комплексом пытается обрести свободу, страдая сам и одновременно принося страдания отцу. Обо всем этом Юнг сказал Фрейду в письме, отправленном в Рождество 1909 года: «Нелегкая доля – работать бок о бок с творцом». Вне всяких сомнений, результатом тех лет для Юнга стали не только личная ссора и оставшаяся в прошлом дружба. Он разработал собственную психологическую теорию.

Переписка между Юнгом и Фрейдом теперь была редкой и нерегулярной, ограничиваясь официальными сообщениями. Тем временем основатель психоанализа изо всех сил старался восполнить понесенный ущерб. Если раньше, особенно в ремарках Абрахаму, он склонялся к «национальному» толкованию своего конфликта с Юнгом, то теперь энергично протестовал, когда этот конфликт пытались представить как битву еврея с христианином. Швейцарский психиатр Альфонс Медер, один из ближайших соратников Юнга, предпочитает смотреть на их борьбу именно так? Фрейд говорил Ференци, которому доверял, что это право Медера. Но сам он думал иначе. «Действительно, имеются существенные отличия от арийского духа [Фрейд предложил аргумент, который мог бы использовать Ференци, отвечая Медеру], и у них вполне могут быть разные мировоззрения». Но не должно быть особой арийской или еврейской науки. «Результаты должны быть одинаковыми, а варьироваться может лишь форма их подачи». Если различия существуют, значит, что-то тут не так. Ференци может заверить Медера, саркастически прибавил Фрейд, что они «не хотели препятствовать их мировоззрению и религии». Также можно сообщить Медеру о том, что Юнг в Соединенных Штатах якобы назвал психоанализ не наукой, а религией. В таком случае это объясняло весь спор. «Но в данном пункте еврейский дух, к сожалению, не может к нему присоединиться. Легкая насмешка не принесет вреда». В разгар этих неприятных дискуссий Фрейд нашел время заявить о своей приверженности строгой дисциплине, которой требует научная объективность. Психоанализ как наука должен быть независим от любого сектантства. Но также он независим от «арийского покровительства».