Сложная история научной карьеры Фрейда проливает некоторый свет на пути продвижения по службе – одновременно запутанные и удобные – в Австро-Венгерской империи. Оригинальность не обязательно являлась преградой, а заслуги – необходимостью. Гарантировать карьерный рост могли только связи, которые носили название Protektion[76]. Фрейд был приват-доцентом – Privatdozent – с 1885 года. По прошествии долгих 12 лет, в феврале 1897-го, двое из его самых влиятельных старших коллег, Герман Нотнагель и Рихард Крафт-Эбинг, выдвинули его кандидатуру на должность внештатного профессора – Ausserordentlicher Professor. Эта должность ценилась в основном из-за престижа (и более высоких расценок на консультации), но не предполагала ни регулярного жалованья, ни членства в совете профессоров медицинского факультета. Тем не менее звание профессора, как откровенно признавался Фрейд, «в нашем обществе делает врача полубогом для его больных». Другие врачи из поколения Фрейда неуклонно поднимались в профессиональной иерархии, в то время как сам он оставался приват-доцентом. Комитет из семи человек, назначенный для его выдвижения, собрался в марте 1897 года и безоговорочно высказался в поддержку Фрейда. В июне медицинский факультет одобрил рекомендацию при 22 голосах за и 10 против. Министерство образования никак не отреагировало.
Фрейд молча наблюдал, как год за годом ему отказывают в продвижении по службе. Он не хотел ступать на «скользкий склон», привлекая сторонников, которые могли бы задействовать свои связи в высших бюрократических кругах. Австрийская система Protektion вызывала у него отвращение. Зигмунд Фрейд не считал, что находится в отчаянном положении и не сможет обойтись без профессорского звания. Как бы то ни было, он его заслужил; объемные монографии об афазии и детском церебральном параличе, одна опубликованная в 1891-м, а вторая шестью годами позже, были убедительной демонстрацией его компетенции в самых традиционных областях медицины. Но профессорского звания Фрейд не получил ни в 1897-м, ни в 1898-м, ни в 1899-м, ни даже в 1900 году, когда император Франц Иосиф своим указом одобрил несколько предложенных кандидатур. Затем, в конце 1901-го, Фрейд переменил свое мнение. К отвращению добавилось чувство вины, но он перешел к активным действиям. Результат оказался быстрым и эффектным: 22 февраля 1902 года монарх подписал указ о присвоении Фрейду звания внештатного профессора. Это было радостное событие для всей семьи. Сестра Фрейда Мария сразу написала в Манчестер, и их сводный брат Филипп в ответном письме выразил радость по поводу хорошей новости, касающейся «нашего любимого брата Сигизмунда», и попросил сообщить подробности о его продвижении по службе.
В письме Фрейда Флиссу, одном из последних в их переписке, этих подробностей более чем достаточно. Флисс поздравил Фрейда с тем, что он теперь наконец Herr Professor, используя при этом такие слова, как «признание» и «влияние». В ответном письме Фрейд, движимый «привычным, разрушительным стремлением к честности», с некоторым сарказмом признался, что сам все организовал. В минувшем сентябре после возвращения из Рима он увидел, что его практика существенно сократилась, почувствовал – с учетом растущего отдаления от Флисса – себя еще более одиноким и понял, что пассивное ожидание профессорского звания может занять всю оставшуюся жизнь. «А мне хотелось еще раз увидеть Рим, лечить моих пациентов, дарить радость моим детям». Все это и вынудило его все-таки ступить на «скользкий склон» – искать Protektion. «Поэтому я решил порвать с суровой добродетелью и подобно другим смертным предпринять необходимые шаги». Четыре года он просто ждал, но теперь нанес визит своему старому учителю Зигмунду фон Экснеру, профессору физиологии, который довольно резко посоветовал ему нейтрализовать враждебное отношение в Министерстве просвещения и искать влияние в свою пользу. Фрейд так и сделал – мобилизовал «своего давнего друга и пациентку» Элизу Гомперц, бывшую замужем за Теодором Гомперцем, выдающимся исследователем классической литературы, который нанимал юного Фрейда для перевода нескольких очерков в немецком издании Джона Стюарта Милля. Элиза вмешалась, но выяснила, что он не попросил Нотнагеля и Крафт-Эбинга обновить свои рекомендации. Они вновь выдвинули кандидатуру Фрейда, однако это не помогло.
Затем за дело взялась еще одна его приятельница и пациентка, баронесса фон Ферстель, которая в общественной иерархии стояла еще выше, чем фрау Гомперц. Баронесса устроила так, чтобы ее представили министру образования, и убедила его пожаловать профессорское звание врачу, который «…вернул ей здоровье». Не обошлось и без подарка. Фрейд сообщает, что «взяткой» стала картина современного чешского художника, графика и фотографа Эмиля Орлика – министр собирался основать галерею. Если бы, язвительно замечает при этом Фрейд, владелицей картины некоего Беклина (он, предположительно, ценился выше Орлика) была Мари Ферстель, а не ее тетя, он получил бы звание на три месяца раньше. Однако самый едкий сарказм Фрейд приберег для самого себя. Несмотря на то что указ еще не был опубликован в Wiener Zeitung, он сообщил Флиссу: «…новости о надвигающемся событии быстро распространяются от официальных лиц. Интерес публики очень велик. Даже теперь поздравления и букеты цветов сыплются дождем, как будто роль сексуальности внезапно была признана его величеством, значение сновидений признано Советом министров, а необходимость психоаналитической терапии истерии принята парламентом большинством в две трети голосов». Он наконец узнал, «что нашим Старым Светом доллар правит так же, как и Новым». Совершив свой первый реверанс в сторону властей, прибавлял Фрейд, теперь он может надеяться на вознаграждение. Он был дураком, ослом, когда просто пассивно ждал: «Во всем этом деле есть один персонаж с очень длинными ушами, который недостаточно оценен в твоем письме, то есть я». Совершенно очевидно, «если бы я предпринял несколько этих шагов три года назад, то получил бы звание три года назад и тем избавил бы себя от многих забот. Другие додумались до этого без необходимости предварительно посетить Рим». В изложении Фрейда это звучало так, словно он совершил хождение в Каноссу[77], босиком по снегу. Его радость по поводу нового звания была достаточно искренней, но омрачалась дискомфортом из-за постыдных методов, к которым пришлось прибегнуть, чтобы получить то, что он должен был получить по праву.
Из всей этой истории очевидно одно: научная карьера Фрейда явно – и, похоже, намеренно – замедлялась. Довольно много врачей становились приват-доцентами, а некоторые даже полными профессорами через четыре или пять лет, а иногда даже спустя год. С 1985-го, когда начался период ожидания Фрейда, среднее время между присвоением званий доцента и профессора составляло восемь лет. Великий Юлиус фон Вагнер-Яурегг, будущий лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине, который стал доцентом в 1885 году, одновременно с Фрейдом, получил звание профессора всего через четыре года. Фрейду пришлось ждать 17 лет. За исключением горстки претендентов, которые вообще не стали профессорами, из почти 100 врачей, получивших звание доцента в последние 15 лет XIX века, только четверо ждали дольше. Экснер был прав – в официальных кругах существовало прочное предубеждение.
Безусловно, не следует сбрасывать со счетов и антисемитизм. В то время как евреи, даже те, кто отверг выгодное убежище крещения, продолжали занимать видные позиции в медицинских кругах Австрии, стремительно распространявшаяся зараза антисемитизма не обошла и влиятельных чиновников. В 1897 году, когда Нотнагель сообщил Фрейду, что они с Крафт-Эбингом выдвинули его кандидатуру, он также предупредил, что питать особые надежды рано: «Вы понимаете дальнейшие трудности». Нотнагель явно намекал на неблагоприятную для евреев атмосферу в Вене в тот период, когда градоначальником был Люгер. Как мы видели, антисемитизм в 90-х годах XIX столетия был более жестоким, более открытым, чем в начале 70-х, когда Фрейд студентом университета столкнулся с некоторыми его проявлениями. В 1897-м Люгер, прочно сидевший в своем кресле, мог манипулировать ненавистью к евреям, чтобы достичь собственных политических целей. Тот факт, что эта атмосфера влияла на продвижение по службе евреев в Австрии, ни для кого не был секретом – все это признавали. В своем романе «Путь на волю», действие которого разворачивается на рубеже веков, Артур Шницлер вложил в уста одного из еврейских персонажей, врача, такие слова, обращенные к сыну, протестующему против вездесущей нетерпимости: «В конечном итоге личность и заслуги всегда побеждают. Какая тебе в том беда? Просто ты получишь профессорское звание на несколько лет позже, чем кто-то другой». Именно это и произошло с Фрейдом.
