Тем не менее они являются конкретным проявлением веры мэтра в наследование приобретенных черт. Каким-то мистическим образом его еврейство, его идентифицирующая характеристика, являлось частью филогенетического наследия. Фрейд никогда не анализировал, как этот ламаркистский «национальный» дар проявлялся у него самого, но не сомневался в его присутствии. В 1922 году он восклицал, обращаясь к Ференци, что хочет зарабатывать деньги, бросить вызов презренному миру, примириться со своим старением. Основатель психоанализа писал о том, что изнутри поднимаются «странные тайные желания… возможно, от наследия моих предков с Востока и Средиземноморья, к жизни совсем другого рода, желания позднего детства, нереализуемые и плохо приспособленные к действительности». Эти неопределенные желания продолжали интересовать Зигмунда Фрейда. Десятью годами позже, в 1932-м, он писал Арнольду Цвейгу, только что вернувшемуся из Палестины: «И мы происходим оттуда (хотя один из нас также считает себя немцем, а другой нет), наши предки, возможно, жили там полтысячи лет или даже тысячу (но это тоже всего лишь «возможно»), и неизвестно, что мы взяли с собой в крови и нервах (хотя это неверное выражение) в качестве наследия жизни в той стране». Все это было весьма загадочно: «Да, жизнь может быть очень интересной, если бы только больше знать и понимать ее».

В свете этого любопытства можно рассматривать и страсть Фрейда к древностям. Вне всяких сомнений, у нее было множество причин, но совершенно очевидно, что статуэтки и барельефы напоминали основателю психоанализа о мире, который ему было не суждено увидеть, но который он каким-то непостижимым образом считал своим. Именно эту мысль Фрейд хотел передать в предисловии к переводу своей работы «Тотем и табу» на иврит: он отказался от многого, что роднило его с другими евреями, но от его еврейства осталось еще немало – вероятно, самое главное. Он не мог выразить это «главное» словами, по крайней мере сегодня. «Наверное, когда-нибудь позже это станет доступным научному пониманию». Это был подход Фрейда-исследователя: его ощущение еврейской идентичности, загадочное и в данный момент не объяснимое наукой, должно быть подобным океаническому чувству Ромена Роллана – психологическое явление, в принципе открытое для исследований.

Если суть еврейства или его личной еврейской идентичности сопротивлялась анализу, то что значит быть евреем в современном ему обществе, Фрейд знал совершенно точно. Отошедший от веры своих отцов и возмущенный сильным антисемитизмом в Австрии, где ему приходилось жить и работать, мэтр чувствовал себя вдвойне чужим. Другими словами, основатель психоанализа считал себя маргиналом и полагал, что такое положение дает ему неоценимое преимущество. В конце 1918 года он завершил сердечное письмо Оскару Пфистеру парой провокационных вопросов: «Кстати, почему ни один из верующих не создал психоанализ? Почему нужно было ждать абсолютного безбожника еврея?» Пфистер, нисколько не смутившись, ответил, что благочестие вовсе не равно гению первооткрывателя и большинство верующих не способны на такие достижения. Кроме того, он не был склонен считать своего друга ни безбожником, ни евреем: «Мир не знал лучшего христианина».

Прямо отвечать на этот благонамеренный, хотя и сомнительный комплимент[298] Фрейд не стал, однако он знал ответы на свои вопросы, и они разительно отличались от примирительной и неуклюжей фразы Пфистера. Как известно, еще в университете отказ от «австрийскости» дал ему опыт пребывания в оппозиции и таким образом подготовил почву для «определенной независимости суждений». В 1925-м, анализируя широкое сопротивление психоанализу, мэтр предположил, что одной из причин может быть тот факт, что его основатель – еврей, никогда не скрывавший свое происхождение. Год спустя в письме членам общества Бнай-Брит Фрейд подробнее остановился на этом моменте. Он понял, что именно своему еврейскому происхождению обязан теми двумя качествами, которые выступали неотъемлемой частью его существа в течение всей трудной жизни. «Я обнаружил, что, как еврей, лишен многих предрассудков, которые так мешают другим людям беспристрастно смотреть на вещи. Кроме того, я в большей степени, чем другие, оказался приспособлен, чтобы противостоять мнению единого большинства». Фрейд по-своему и в собственных целях хотел подтвердить антисемитское обвинение, что евреи должны быть умнее большинства.

Тезис вполне правдоподобный, но далеко не полный и, если уж на то пошло, неубедительный. Другие евреи, чье положение было таким же маргинальным, как и Фрейда, крестились или уходили в бизнес, номинально не порывая с иудаизмом, вступали в Коммунистическую партию либо эмигрировали в Америку – и в большинстве своем были ни умнее, ни оригинальнее остальных. С другой стороны, Дарвин, с которым, наверное, лучше всего сравнивать Фрейда, являлся своим в английском истеблишменте – и остался своим даже после публикации «Происхождения видов». В заявлении Фрейда, что ни правоверный иудей, ни христианин не открыли психоанализ, есть доля истины: он был слишком мятежен, слишком враждебен религии и слишком презрителен к апологетике. Фрейд считал религию (любую, в том числе иудаизм) предметом психоаналитического изучения, поэтому мог подходить к ней только с точки зрения аналитика. Не случайно Дарвин – хотя его не назовешь маргиналом – тоже был атеистом.

Из сказанного не следует, что лишь маргинал – и особенно маргинал еврей – мог бы сделать то, что сделал за свою жизнь Зигмунд Фрейд, но в основе общеизвестного факта, что все первые психоаналитики Вены тоже были евреями, вероятно, лежит шаткое положение последних в австрийском обществе. Им позволялось получать медицинское образование, но медицинская элита их не очень-то жаловала. «Я полагаю, – писал Эрнест Джонс в автобиографии, размышляя о еврейском феномене в психоанализе, – что причиной тому были местные особенности в Австрии и Германии, поскольку эти особенности не повторялись ни в одной другой стране, разве что в небольшой степени в Соединенных Штатах». Для него было очевидно: «…в Вене еврейским врачам было легче разделить остракизм, которому подвергался Фрейд, поскольку это было просто еще одним проявлением жизни, к которой они привыкли, и точно так же дела обстояли в Берлине и Будапеште, где антисемитизм был почти таким же сильным»[299]. Перед лицом социального консерватизма, соединенного с нетерпимостью, первые психоаналитики считали определенную меру стойкости крайне необходимым для адаптации качеством.

Более того, как мы видели, в характере Зигмунда Фрейда был заложен бунтарский дух. Ему доставляло удовольствие являться лидером оппозиции, разоблачать фальшь, преследовать самообман и иллюзии. Основатель психоанализа до такой степени гордился, что у него такие враги – надоедливая католическая церковь, лицемерная буржуазия, тупой медицинский истеблишмент, материалистические американцы, – что в его сознании они превратились в могущественных призраков, гораздо более злобных и менее разобщенных, чем в действительности. Фрейд сравнивал себя с Ганнибалом, Артаксерксом, Иосифом, Моисеем и другими великими, имевшими историческую миссию, могущественных врагов и трудную судьбу. В молодости, в одном из своих писем невесте, которое часто цитируют, он писал: «Еще в школе я всегда был среди самых дерзких оппозиционеров и неизменно выступал в защиту какой-нибудь радикальной идеи». Однажды вечером Брейер сказал ему, что обнаружил, будто за поверхностной застенчивостью в нем таится чрезвычайно бесстрашная личность. «Я всегда так думал, но никому не осмеливался сказать об этом. Я часто чувствовал, что унаследовал все то неповиновение и страстность, с какой наши предки защищали свой храм, и мог бы с радостью пожертвовать своей жизнью за один великий момент в истории».

Конечно, это излияния влюбленного молодого человека, который хочет показать себя перед невестой в выгодном свете, но Зигмунд Фрейд был – и всегда оставался – именно таким. Открытое признание себя евреем давало возможность культивировать эту позицию, а еще более открытая позиция как психоаналитика проверяла и укрепляла ее на протяжении многих лет. Но Фрейд был уникален в своем даре, а не только в семейной констелляции и умственном развитии. В конечном счете приходится, хотя и вынужденно, вернуться к собственному заявлению мэтра, что перед творчеством психоаналитик должен опустить руки. Фрейд был Фрейдом.