Среди немецких евреев, которые покинули страну, ставшую им чужой, оказались психоаналитики, в том числе Макс Эйтингон и Отто Фенихель, Эрих Фромм и Эрнст Зиммель, а также еще более 50 человек. Разъехавшись по миру в поисках убежища, они обнаружили, что защитной реакцией на экономическую депрессию стала ксенофобия – их нигде не ждали. Времена были такими отчаянными, что даже некоторые голландцы, до сих пор обладавшие иммунитетом против бациллы антисемитизма, поддались процессу, который нидерландский психоаналитик Вестерман Хольштейн назвал нацистско-нарциссической регрессией. Два сына Фрейда, Оливер и Эрнст, жившие в Веймарской республике, решили, что пора эмигрировать. Для них, писал основатель психоанализа племяннику Сэмюелю в Манчестер, жизнь в Германии стала невозможной. Оливер на время уехал во Францию, а Эрнст переселился в Англию.
10 мая 1930 года нацисты косвенно включили Зигмунда Фрейда в список преследуемых лиц – его книги начали сжигать. «Избавление от «левой», демократической и еврейской литературы получило приоритет над всем остальным», – свидетельствовал немецкий историк Карл Дитрих Брахер. Черные списки составлялись в апреле 1933 года и включали произведения немецких социал-демократов, таких как Август Бебель и Эдуард Бернштейн, отца конституции Веймарской республики Гуго Прейсса, поэтов и писателей (в списке присутствовали и Томас, и Генрих Манны), а также ученых, в частности Альберта Эйнштейна. «Перечень литературы охватывал и достаточно отдаленное прошлое, от Гейне и Маркса до Кафки. Костры из книг, устроенные 10 мая 1933 года в парках крупных городов в университетах, символизировали аутодафе целого столетия немецкой культуры. Сопровождавшиеся факельными шествиями студентов и пылкими речами профессоров, но организованные Министерством пропаганды, эти варварские акты ознаменовали наступление эпохи, которую пророчески описал Генрих Гейне: «Там, где сжигают книги, впоследствии сжигают и людей». Не избежали великого сожжения культуры и психоаналитические публикации, в первую очередь книги Фрейда.
«Это безумные времена!» – восклицал Фрейд в письме Лу Андреас-Саломе через четыре дня после ужасающего спектакля. Друзья соглашались с ним в таких же резких выражениях. «На прошлой неделе, – писал мэтру Пфистер в конце мая, – я на короткое время приезжал в Германию и испытал отвращение, от которого долго не избавлюсь. Пролетарский милитаризм пахнет еще отвратительнее, чем юнкерский дух голубой крови времен Вильгельма. Трусливый против сильных, он направляет свой детский гнев против беззащитных евреев и даже разоряет библиотеки». Фрейд не удержался от сарказма. «Какой прогресс! – писал он Эрнесту Джонсу. – В Средние века они сожгли бы меня, а теперь удовлетворяются всего лишь сожжением моих книг». Наверное, это было самое неудачное предсказание из всех сделанных основателем психоанализа.
По мере того как крепли грозные объятия сильных соседей Австрии, фашистской Италии и нацистской Германии, жизнь в Вене становилась все более опасной. Но письма Фрейда в первый год гитлеровского режима, мрачные и гневные, все же заканчивались на оптимистической ноте. В марте 1933 года Ференци – это было одно из последних его писем мэтру – слезно умолял его покинуть Австрию. Фрейд и слышать не хотел об этом. Он слишком стар, болен и чрезвычайно зависим от врачей и привычных удобств. Кроме того, успокаивал основатель психоанализа Ференци и самого себя, Гитлер не обязательно оккупирует также и Австрию. «Конечно, это возможно, но все придерживаются мнения, что режим здесь не достигнет той степени жестокости, которая царит сейчас в Германии». Фрейд признавал, что его мнение отчасти определяется эмоциями и логикой. Но, писал он дальше, для него не существует какой-либо личной опасности, и твердо заключил: «По моему мнению, бегство было бы оправданно лишь в случае непосредственной угрозы жизни». В апреле в длинном письме Эрнесту Джонсу мэтр высказывал то, что думали многие немцы о нацистах год назад. Австрийский нацизм, полагал он, вне всяких сомнений, сдержат другие правые партии. Будучи австрийским либералом, Фрейд понимал, что диктат правых окажется чрезвычайно неприятным для евреев, однако он не мог представить дискриминационных законов, прямо запрещенных мирным договором, и считал, что в этом случае вмешается Лига Наций. «А что касается присоединения Австрии к Германии, при котором евреи потеряют все свои права, то Франция и ее союзники никогда этого не позволят». Естественно, осторожно заметил основатель психоанализа несколько недель спустя, будущее по-прежнему зависит от того, что выйдет из немецкого ведьминого котла. Подобно большинству современников, Фрейд еще не понял, что и Лига Наций, и Франция, и ее союзники окажутся не просто слабыми – бессильными перед лицом грядущих испытаний.
В письме к Ференци мэтр говорил о логике. Это было верное слово. Гитлер не посмел вторгнуться в Австрию сразу после прихода к власти, но продолжал подстрекать австрийских нацистов и их сторонников. Какое-то время Муссолини играл роль защитника Австрии от амбиций нацистской Германии. Тем временем письма, отправлявшиеся из дома Фрейда, несмотря на некоторую озабоченность, отрицали нарастающую угрозу. Будущее, писал основатель психоанализа своему племяннику Сэмюелю летом 1933 года, очень мрачно. «Из газет (теперь я регулярный читатель Manst. Guardian) ты знаешь, насколько ненадежна ситуация в Австрии. Единственное, что я могу сказать, – мы должны держаться тут до последнего. Возможно, все обернется не так уж плохо». Он анализирует пациентов по пять часов в день, сообщал Фрейд в октябре 1933-го американской поэтессе Хильде Дулитл, бывшей пациентке, и выражает удовлетворение от того, что их совместная работа дала результат: «Я очень рад узнать, что вы пишете, творите; насколько я помню, именно за этим мы погружались в глубины вашего бессознательного». Никуда ехать он не собирался. «Не думаю, что я приеду в Лондон, как предполагают ваши добрые друзья, – не предвижу провокаций, которые заставят меня покинуть Вену».
Но провокации не заставили себя долго ждать… Фрейд все чаще задумывался о возможности эмиграции, но тут же отвергал эту идею. Ему не нравилась перспектива стать беженцем: в начале апреля 1933 года он просил Ференци задуматься, какой неприятной будет ссылка, хоть в Англии, хоть в Швейцарии. Год спустя основатель психоанализа уже не выражал такой уверенности. Фрейд предупреждал Пфистера, чтобы тот не торопился в Вену, отмечая, что они вряд ли еще раз увидятся в этой жизни. Путешествие на самолете даже не обсуждалось. Фрейд однажды попробовал летать, в 1930 году, и этого оказалось достаточно. Кроме того, он прибавил: «…если я буду вынужден эмигрировать, то не выберу Швейцарию, которая славится особым негостеприимством». В любом случае все они уверены, что Австрию ждет «умеренный» фашизм, каким бы он ни был.
За несколько дней до того, как Зигмунд Фрейд отправил это письмо, в середине февраля, канцлер Дольфус объяснил, какой может быть эта умеренность. Он жестоко подавил политическую забастовку в Вене, организованную социалистами, запретил Социал-демократическую и немногочисленную Коммунистическую партию, арестовал активистов Социалистической партии, а ее лидеров отправил в лагеря. Одни сбежали за границу, другие попали в тюрьму, нескольких человек казнили. «Наша маленькая гражданская война была совсем не красивой, – сообщал Фрейд Арнольду Цвейгу. – На улицу нельзя было выходить без документов, электричество отключили на целый день, а мысль об исчезновении воды была очень неприятна». Несколько дней спустя мэтр вспоминал те же события в письме Хильде Дулитл. «Неделю шла гражданская война, без особых персональных мучений, всего один день без электрического света, но Stimmung[292] ужасное, и ощущение как при землетрясении».
Он оплакивал жертвы, но довольно сдержанно. «Вне всякого сомнения, – писал Фрейд Хильде Дулитл, – что мятежники принадлежали к лучшей части населения, но их успех был бы очень кратковременным и привел бы к военному вторжению в страну. Кроме того, они были большевиками, а я не жду спасения от коммунизма. Поэтому мы не можем отдать свои симпатии ни одной из противоборствующих сторон». В письме к сыну Эрнсту мэтр не скрывал сарказма: «Естественно, победители теперь герои и спасители священного порядка, а другие – нахальные бунтовщики». Тем не менее Фрейд не слишком порицал режим Дольфуса: «При диктатуре пролетариата, которая была целью так называемых лидеров, жить тоже невозможно». Разумеется, победители совершали все мыслимые ошибки, и будущее оставалось неопределенным: «Или австрийский фашизм, или свастика. В последнем случае придется уехать». Но кровавые события февраля заставили Фрейда вспомнить Шекспира, и в письме Арнольду Цвейгу, который преодолевал трудности в Палестине, он процитировал Меркуцио: «Чума на оба ваших дома!»
