Никаких документальных свидетельств, что Зигмунд Фрейд слышал критику Красса, не сохранилось, но подобных нападок было множество. Некоторые критики видели в анализе им религии симптом разрушительного релятивизма, уничтожающего мораль современного мира. Один анонимный комментатор, писавший в консервативном немецком ежемесячнике Süddeutsche Monatshefte, связал взгляд основателя психоанализа на религию с тем, что он довольно образно назвал «пансвинизмом», характерным для той эпохи. Совершенно предсказуемо «Будущее одной иллюзии» снабдило антисемитов в научном сообществе поводами, которым они несказанно обрадовались. Карл Кристиан Клемен, профессор этнологии в Боннском университете, воспринял появление работы Фрейда как возможность обрушиться на стремление психоанализа везде находить секс. «Это можно объяснить, – полагал этнолог, – специфическими кругами, из которых по большей части происходят его защитники и, возможно, также и пациенты». Другой видный немецкий профессор, Эмиль Абдерхальден, биолог и химик, осуждал еврея, который осмелился, не имея на то никакого права, судить о христианской вере. В той степени, в которой Фрейд знал о подобных оскорблениях, он относился к ним с презрением. Однако со своей стороны, более чем когда-либо убежденный, что его работы не соответствуют им же установленным стандартам, с грустью думал, что сам он уже не тот, что десять лет назад.
В те дни у Фрейда было не много поводов для радости, и меньше всего в его собственной жизни. В апреле 1928 года мэтр признался венгерскому психоаналитику Иштвану Холлосу, что ему не хочется иметь дело с пациентами, страдающими психозом: «Наконец я признался себе, что не люблю этих больных людей, что я сержусь на них за то, что они кажутся такими далекими от меня и от всего человеческого». Основатель психоанализа считал это странной разновидностью нетерпимости и с сожалением прибавлял: «С течением времени я утратил интерес, что явно неправильно аналитически». Тем не менее его интереса хватило на то, чтобы высказать предположения относительно своей неспособности к сочувствию. Может быть, это «следствие еще более очевидной поддержки главенства разума, враждебности в отношении «Оно»? Или что-то еще?»
Конечно, это было не самое подходящее время для заявлений о главенстве разума. Отвратительный спектакль политической демагогии и ненадежность мировой экономики все больше свидетельствовали в пользу иррациональности. Когда в том же апреле 1928-го Фриц Виттельс обратился к Фрейду за советом, принимать ли ему приглашение на чтение лекций и обучение психоаналитиков в Соединенных Штатах, мэтр порекомендовал ему соглашаться. «Вам известно о плохом экономическом положении в Вене и маловероятности скорых перемен». Похоже, он считал себя лично ответственным за ситуации, когда аналитикам приходилось искать себе пациентов в городе, и чем меньшее «персональное влияние» мог оказать в помощи «младшим друзьям», тем сильнее огорчался.
Нетрудно понять, что еще больше основателя психоанализа печалили его собственные проблемы со здоровьем – дискомфорт при еде и разговоре, боли. Страдал он не только физически, но и психологически. В июле 1928 года Фрейд выдал Эрнесту Джонсу «маленькую тайну, которая должна остаться тайной». Мэтр подумывал о том, чтобы расстаться с хирургом Гансом Пихлером, который так много сделал для него со времени первой операции осенью 1923-го. «В этом году я много настрадался от усилий Пихлера обеспечить меня более удобным протезом, но результат был крайне неудовлетворительным. Поэтому я наконец поддался давлению, которое оказывалось на меня с разных сторон, чтобы обратиться к кому-нибудь другому». Сам Пихлер признавался, что был в недоумении, но Фрейда мучила совесть: «Для меня это было не так просто, ведь, в конце концов, это расставание с человеком, благодаря которому моя жизнь уже продлилась на 4 года». Но ситуация стала критической. Записи доктора подтверждают правоту Фрейда. «Все плохо, – писал Пихлер 16 апреля. – Боль в задней части [рта], где на задней фарингеальной стенке обнаружены отек, раздражение и покраснение». Новый протез оказался неудобным. «Протезом [номер] 5 пользоваться невозможно, – отмечал Пихлер 24 апреля. – Слишком толстый и большой». Предыдущий протез, номер 4, писал он 7 мая, сдавливал ткани и сильно мешал языку, поэтому Фрейда убедили поискать спасения от «протезных страданий» в Берлине у знаменитого профессора Шредера. Впрочем, сначала тот направил в Вену своего ассистента, чтобы тот осмотрел протез, а в конце августа Фрейд поехал в Берлин для дальнейшей работы. Цель поездки держалась в строгой тайне. «Следует всем сказать, что я навещаю детей. Итак: осторожность!»
Обследование, лечение и корректировка протеза в Берлине – все это было очень неприятным, и страдания Фрейда лишь усиливали чувство вины по отношению к Пихлеру и сомнения в возможности сконструировать более удачный протез. Но Фрейду Шредер нравился. В приступе оптимизма основатель психоанализа писал брату, что доверился самым лучшим рукам. И словно для того, чтобы продемонстрировать, насколько улучшилось его самочувствие, как только позволило состояние, он взял двух пациентов для анализа. Чтобы максимально облегчить отцу жизнь, с Фрейдом поехала младшая дочь. «Анна, как всегда, великолепна, – писал он брату. – Без нее я бы тут совсем потерялся». Анна нанимала лодку, и они подолгу плавали по озеру в Тегеле, в северо-западном районе города. Сын Эрнст, который в то время жил в Берлине, был частым гостем Фрейда – наряду со старыми друзьями, такими как Шандор Ференци. В целом это «медицинское путешествие» дало мэтру основание для осторожного оптимизма, и оно оправдалось – новый протез, вопреки ожиданиям, оказался гораздо лучше тех, которые были у основателя психоанализа раньше.
Протез, сконструированный для Фрейда осенью 1923 года после операций по удалению раковой опухоли, никогда не был удобным. Шредеру удалось уменьшить длительность приступов боли и немного ослабить дискомфорт, но облегчение не было ни полным, ни постоянным. «Должен признаться, – писал Фрейд своей «дорогой Лу» летом 1931 года, – что испытывал множество неприятностей со своим протезом, что, как всегда, мешало моим интересам высшего порядка». Иногда основатель психоанализа, увлекшись делом, забывал о своих болезнях, но чаще они мешали работе. Во время пребывания в Берлине к нему приезжала Андреас-Саломе. Фрау Лу обратила внимание на то (и не могла этого забыть), что он попросил вести беседу дочь Анну. «Причина, – вспоминал мэтр впоследствии в письме к своей приятельнице, – заключалась в том, что своим поврежденным слухом я не мог разобрать вашу тихую речь, а также заметил, что и вам трудно понимать остатки моих способностей разговаривать. Несмотря на готовность смириться, это угнетает, и поэтому я молчал». Жестокая судьба для некогда искусного собеседника… С середины 20-х годов ХХ века об участии в международных психоаналитических конгрессах уже не могло быть и речи, и Фрейд тяжело переживал отсутствие стимулирующего общения. На любительских кадрах, снятых в 1928-м его американским пациентом Филиппом Лерманом, мэтр гуляет с дочерью Анной, играет с собакой, садится в поезд… Основатель психоанализа выглядит изможденным, явно постаревшим.
В конце этого года прошлое, которое он гнал от себя столько лет, внезапно напомнило о себе: умер Вильгельм Флисс, и в декабре его вдова написала Фрейду, попросив прислать последние письма мужа. Он не мог выполнить эту просьбу. «Память подсказывает мне, – сообщал мэтр, – что я уничтожил бо2льшую часть нашей переписки где-то после 1904 года». Впрочем, возможно, некоторые письма сохранились. Фрейд обещал фрау Флисс поискать их. Две недели спустя он написал ей, что поиски оказались безрезультатными. Пропали и другие письма, например от Шарко. Основатель психоанализа полагал, что все они уничтожены. Но просьба напомнила Фрейду о собственных письмах: «Без сомнения, я бы хотел узнать, что мои письма к вашему мужу, моему близкому другу на протяжении многих лет, также обрели судьбу, которая защитит их от последующего использования». Этот эпизод, который Фрейд никогда не комментировал, должен был вызвать у него неприятные воспоминания. Они вернутся к нему еще раз, еще менее приятные, 10 лет спустя.
