В профессиональной жизни мэтра также преобладали женщины, и все они стали главными фигурами в истории развития психоанализа. Первой была открывшая новую эпоху Анна О., которую Фрейд, если можно так выразиться, позаимствовал у ее лечащего врача. За ней, в начале 90-х годов XIX столетия, последовали пациентки с истерией, научившие его искусству слушать. Еще одной учительницей Фрейда стала Дора, история болезни которой оказалась первой из пяти самых известных случаев, опубликованных в его работах, и которой он обязан такими уроками, как неудача, перенос и контрперенос. А зимой 1901 года получить профессорское звание Фрейду помогли два влиятельных покровителя, вернее две влиятельные покровительницы…

Более того, намного позже, уже будучи самым известным в мире психоаналитиком, он был предметом восхищения женщин и дружил с такими красивыми, интересными и образованными ученицами, как Лу Андреас-Саломе, и такими пациентками, как Хильда Дулитл. Многие женщины, которых он высоко ценил, – Хелен Дойч, Джоан Ривьер, Жанна Лампль де Гроот, Рут Мак Брунсвик, Мари Бонапарт и, конечно, его дочь Анна – внесли немалый вклад в развитие психоанализа. В 1910 году, когда члены Венского психоаналитического общества пересматривали свой устав, Исидор Задгер заявил о том, что он против приема женщин, но Фрейд с ним не согласился. Он «считал серьезной непоследовательностью исключать женщин в принципе»[247]. Впоследствии мэтр даже предположил, что аналитики-женщины, скажем Жанна Лампль де Гроот и Хелен Дойч, могут глубже аналитиков-мужчин проникать в ранние период развития девочки, который кажется «таким древним, расплывчатым». В процессе переноса они служат более подходящей заменой матери, чем любой мужчина. Таким образом, Фрейд признавал, что в важных аспектах психоаналитической практики женщина может быть компетентнее мужчины. Это был серьезный комплимент, хотя и не без определенной горечи: примечательное признание человека с репутацией несгибаемого антифеминиста, а также легкий намек на эти самые предубеждения. Аналитик-женщина, считал Фрейд, лучше всего справляется с работой, для которой она предназначена биологически, – работой матери.

Это убеждение имело огромные последствия для его биографии. Среди женщин, которые сыграли в жизни Зигмунда Фрейда главную роль, вероятно, самой убедительной, хотя и не самой заметной фигурой была мать. Ее влияние на внутреннюю жизнь Фрейда было таким же сильным, как жены, свояченицы и даже дочери Анны, а возможно, в конечном счете определяющим. Именно Амалия Фрейд поразила своего четырехлетнего первенца, когда во время поездки он увидел ее nudam. Женщина, любви которой он жаждал и которую боялся потерять… В детстве, когда ему еще не исполнилось десяти, Фрейд видел знаменитый тревожный сон о матери, который подробно описал и частично объяснил в своем труде «Толкование сновидений»: «Он был очень живым; мне снилась любимая мать с необычно спокойным, как у спящего человека, выражением лица; ее внесли в комнату и положили на кровать два (или три) человека с птичьими клювами». Он тогда проснулся от собственного крика. Вспоминая этот давний сон, Фрейд без труда определил источник фигур, которые несли его мать: птичьи клювы были визуальными аналогами немецкого вульгаризма для обозначения полового сношения (vögeln), который является производным от слова Vogel – птица. Другим источником детского визуального каламбура Фрейда была иллюстрация с изображением египетских богов с ястребиными головами в семейной Библии, которую он читал в детстве. Таким образом, анализ этого сна открыл, помимо всего прочего, тайную детскую страсть к матери, вожделение, являющееся самым строгим из всех религиозных табу.

Мать Фрейда не могла не стать желанной для сына – не только как подтверждение его теоретических построений, но и вследствие своей прекрасной и вездесущей реальности. По общему мнению, она была необыкновенной личностью. Сын Фрейда Мартин, который хорошо помнил бабушку, описывал ее как типичную польскую еврейку со всеми ее характерными недостатками. Она явно не относилась к числу леди, имела живой характер, была нетерпелива, упряма, остроумна и очень умна[248]. Племянница Фрейда Юдит Бернайс-Хеллер, в детстве часто гостившая у бабушки со стороны матери, отзывается о ней точно так же, как кузен: Амалия Фрейд, писала Юдит, была темпераментной, энергичной и волевой, умела настоять на своем в мелких и серьезных делах, следила за собственной внешностью почти до самой смерти в возрасте 95 лет, оставалась умелой, компетентной и эгоистичной. «Она была очаровательной и улыбалась в присутствии чужих, но я, по крайней мере, всегда чувствовала, что со своими она тиран и эгоистка». В то же время – и это лишь усиливало ее власть – Амалия никогда не жаловалась и с достойным восхищения мужеством переносила тяготы жизни в Австрии в период Первой мировой войны и после нее, а также ограниченную подвижность в старости. «Она обладала чувством юмора, была способна смеяться над собой, а иногда даже высмеивать себя». Более того, Амалия Фрейд явно, не скрывая этого, обожала своего первенца, называя его, как обоснованно утверждает легенда, золотым сыном. Присутствие такой матери было трудно игнорировать, даже после самого тщательного самоанализа.

Фактически у нас нет ни одного свидетельства, что систематический самоанализ Фрейда затрагивал его самую сильную привязанность или что он когда-либо исследовал – не говоря уж о том, чтобы избавиться от нее, – власть, которой обладала над ним мать[249]. Всю свою профессиональную жизнь как аналитика он признавал решающую роль матери в развитии ребенка. Иначе и быть не могло. «Также и тот, кто счастливо избежал инцестозной фиксации своего либидо, не избавлен полностью от ее влияния, – писал мэтр в 1905 году. – Прежде всего мужчина ищет объект под влиянием сохранившегося в памяти образа матери, во власти которого он находится с самого раннего детства». Тем не менее Фрейд, почти намеренно избегая этого открытия, вытеснил матерей на обочину историй болезни, приведенных в его работах. Мать Доры, поглощенная тем, что основатель психоанализа назвал психозом домохозяйки, – безмолвная актриса второго плана в семейной мелодраме. Мать маленького Ганса, несмотря на то что, по мнению мужа, именно ее неприличное поведение стало причиной невроза сына, была в подчинении у супруга, который как помощник аналитика транслировал интерпретации Фрейда. Биологическая мать «человека-волка» приобретает лишь ограниченную значимость как партнер в откровенной сцене, которую он наблюдал – или придумал – в раннем детстве, хотя заменители матери явно внесли вклад в его невроз. Мать «человека с крысами» лишь изредка появляется в его рассказе, по большей части как человек, с которым пациент советуется перед началом анализа. А матери Шребера как будто вовсе не существует.

Это общее принижение роли матери в развитии невроза пациентов отчасти обусловлено раздражающей скудостью информации. Фрейд постоянно жалуется на то, что высокоценимые в те времена так называемые приличия вынуждают пациенток к скрытности и таким образом делают их менее откровенными перед аналитиком по сравнению с мужчинами. Следовательно, как он отмечал в начале 20-х годов прошлого столетия, психоанализ гораздо больше знает о сексуальном развитии мальчиков, чем девочек. Но заявления мэтра о своем невежестве выглядят почти намеренными, словно что-то о женщинах он просто не желал знать. Показательно, что единственная эмоциональная связь, которую Фрейд когда-либо идеализировал, – это любовь матери к сыну. Каждые длительные близкие отношения, писал он в 1921 году, будь то любовь, дружба или семья, содержат осадок враждебных чувств – «возможно, за единственным исключением отношения матери к сыну, которое, будучи основанным на нарциссизме, не нарушается более поздним соперничеством». Фрейд характеризует эту материнскую любовь к сыну как «самые совершенные из всех человеческих отношений, наиболее свободные от амбивалентности». Это больше похоже на желание, чем на серьезный вывод из клинического материала.