Безмятежность Фрейда была не просто пассивным смирением. Тщательно культивируя в себе доверие к людям, он делал все возможное для минимизации накапливающихся свидетельств того, что Ранк может стать еще одним Адлером. Или Юнгом… Основатель психоанализа упорно приписывал напряженность среди своих сторонников чисто личным антипатиям. Другие не были склонны недооценивать разногласия. Только Эйтингон, оптимист по натуре и привыкший во всем соглашаться с Фрейдом, какое-то время отказывался воспринимать их всерьез. Вопросы, разделяющие Ранка и Абрахама, убеждал он мэтра в январе 1924 года, «конечно, неприятны, но в данный момент в целом они гораздо менее серьезны, чем конфликты между Р[анком] и Джонсом». В том же месяце основатель движения напомнил «комитету», что одобрил посвящение ему книги Ранка о травме рождения. Конечно, Фрейду не все нравилось в намеках на новую технику анализа, которые разбросали по своей книге Ранк и Ференци, а также в теории Ранка о травме рождения, однако он надеялся, что общая сердечная атмосфера среди коллег от этого нисколько не пострадает. В начале февраля мэтр выразил удивление слишком суровым отношением Абрахама к последним публикациям Ранка и Ференци. Фрейд по-прежнему не хотел участвовать в спорах. «Я делаю все возможное, – писал он Эйтингону, – чтобы не использовать свой авторитет для ограничения независимости моих друзей и сторонников. Я не требую, чтобы все их произведения обязательно получали мое одобрение. Естественно, – благоразумно прибавил он, – это предполагает, что они не покидают общую для нас почву, но в любом случае этого вряд ли можно ожидать от Р[анка] или от Ф[еренци]». Ранк высказал некоторое разочарование реакцией Фрейда. Он уважительно, но твердо заявил мэтру, что она показалась ему не совсем ясной и свободной от неверного понимания. Тем не менее Ранк утверждал, что благодарен Фрейду за примирительный настрой.
Но теперь баррикады возвел Абрахам. В конце февраля он предупредил основателя психоанализа о «беспокойстве, которое только усиливалось в течение нескольких недель непрекращающегося самоанализа». При этом Абрахам отвергал обвинения в намерении организовать поход против еретиков. «Любые результаты, полученные легитимно-аналитическим путем, не должны порождать серьезных опасений». Однако в данном случае ситуация была иной. «Я вижу признаки катастрофического развития, в котором затронуты жизненно важные вопросы психоанализа. Они вынуждают меня, к моему глубочайшему сожалению, выступить – не в первый раз за мою карьеру психоаналитика – в роли того, кто подает предупредительный сигнал». Идеи, продвигавшиеся Ранком и Ференци в их «Развитии психоанализа», а еще в большей степени одним Ранком в «Травме рождения», представлялись Абрахаму слишком еретическими, чтобы их можно было игнорировать – или им потворствовать.
Фрейд, однако, отказался поднимать тревогу по сигналу Абрахама из Берлина – по крайней мере, в тот момент. В марте, несмотря на назойливые вопросы, которые ему задавали по поводу всех этих «отважных» инициатив, мэтр все еще был способен написать Ференци, который неизменно поддерживал Ранка в кругу ближайших сподвижников: «Моя уверенность в вас и в Ранке безусловна. Было бы печально после 15 или 17 лет совместной жизни обнаружить, что тебя обманывают». Работа Ранка, прибавил он, бесценна, и сам он незаменим. Фрейд признался в скептическом отношении к краткой психоаналитической терапии, которую рекомендовали Ранк и Ференци. Подобная терапия, по его мнению, приносит анализ в жертву предположениям. Безусловно, усиливающийся раскол между Ранком и остальными тревожил его. «Я пережил «комитет», который должен был стать моим преемником, и, возможно, я переживу и международную ассоциацию. Будем надеяться, что психоанализ переживет меня». Однако, к счастью, добавил основатель психоанализа, сходство между Ранком и Юнгом поверхностно: «Юнг был злым парнем».
В то время как Фрейд оставался дипломатичным, примиряющим и терпеливым, главные действующие лица надвигающейся катастрофы, похоже, рвались в бой. Ференци, обидевшись за Ранка, обвинил Абрахама в необузданных амбициях и ревности. Только это, говорил он Ранку, может объяснить, что Абрахам осмелился очернять их совместные произведения как проявления измены. Мэтр обманывал себя, продолжая верить – а если точнее, надеяться, – что Ференци не разделяет неприязнь Ранка к Абрахаму. Но при всем при том Фрейд, опытный политик, спекулируя на своем плохом здоровье и общей нелюбви к склокам, старался сохранить мир и удержать Ранка в «семье». Попытка была отважной, но тщетной. В середине марта Ранк по секрету рассказал Ференци о разговоре с Фрейдом, ставшем для него в некотором роде сюрпризом. Основатель психоанализа, по всей видимости, работал над статьей, в которой собирался критиковать новые теории Ранка, но вел себя уклончиво и даже показал себя недостаточно информированным: «Проф. до сих пор не прочел мою книгу или прочел только половину». Похоже, мэтра больше не убеждали аргументы Ранка, раньше казавшиеся ему впечатляющими. Тем не менее встреча была примирительной: Фрейд предоставил Ранку решать, когда будет опубликована критика его работы и будет ли опубликована вообще. Однако разногласия были слишком серьезными, чтобы их можно было так легко преодолеть, поэтому Фрейд предложил членам «комитета» встретиться и обсудить все спорные вопросы. Теперь он признал, что стал критически относиться к последним работам Ранка. «Но я бы хотел услышать, в чем может заключаться угроза. Я ее не вижу». И все-таки ему пришлось это увидеть.
Обсуждая свою «Травму рождения» с членами Венского психоаналитического общества в начале марта, Отто Ранк сказал, что книга выросла из дневника, в котором он записывал «впечатления от анализа, в афористичной форме. Она была составлена из фрагментов, словно мозаика». Кроме того, прибавил Ранк, он писал книгу не для психоаналитиков. Тем не менее психоаналитики посчитали ее достаточно важной, чтобы долго обсуждать и яростно критиковать. Впоследствии Ранк утверждал, что его главный тезис о травме рождения как определяющем психологическом событии фактически был развитием представлений Фрейда – более того, представлений, с которыми психоаналитики были знакомы уже много лет. Это его заявление небезосновательно: в 1908-м, после того как Ранк представил доклад о мифах, связанных с рождением героев, мэтр лаконично заметил: «Акт рождения есть источник страха». Год спустя, перечисляя детские травмы, Фрейд напомнил Венскому психоаналитическому обществу, что «относительно страха следует помнить, что ребенок испытывает страх начиная с акта рождения». В 1909-м в примечании к «Толкованию сновидений» он уже решительно заявляет, в письменном виде: «Впрочем, акт рождения представляет собой первое переживание страха и вместе с тем источник и прообраз аффекта страха». Именно поэтому в самом начале основатель психоанализа не видел ничего невероятного в тезисе Ранка.
На самом деле этот тезис был не столько отступлением от психоаналитического мышления, сколько пророчеством – а если еще точнее, то предвзятым предсказанием – последующего развития теории психоанализа. Ранк усиливал роль матери за счет роли отца, а прототипичного страха рождения – за счет эдипова комплекса. На первом этапе мэтр считал, что это может оказаться ценным вкладом в его систему. Принимая посвящение Ранка в его книге, Фрейд процитировал изящную строчку из Горация: «Non omnis moriar» – «Нет, весь я не умру». И действительно, в начале марта 1924 года он предложил Абрахаму: «Возьмем самый крайний случай: Ференци и Ранк открыто выступают с заявлением, что мы ошиблись, остановившись на эдиповом комплексе, и что верный ответ на самом деле лежит в травме рождения. Если они окажутся правы, происхождение неврозов следует искать в психологическом сбое, а не в нашей сексуальной этиологии». В таком случае психоаналитикам придется изменить технику лечения. «Какая в том беда? Можно оставаться под одной крышей, сохраняя душевное равновесие». Несколько лет работы, полагал он, определят, кто из теоретиков прав.
