Но основателю психоанализа не давал покоя статус Анны – она ведь была не замужем. В 1925 году мэтр снова вернулся к этому вопросу в письме к племяннику: «И последнее, но не менее важное – Анна, которой мы можем гордиться. Она стала педагогом-психоаналитиком, занимается непослушными американскими детьми… зарабатывает много денег, которые тратит очень щедро, помогая разным бедным людям; она член Международного психоаналитического объединения, заработала себе хорошую репутацию своими произведениями и пользуется уважением коллег. Она миновала тридцатилетний рубеж, но, похоже, не склонна выходить замуж, и кто знает, смогут ли преходящие интересы сделать ее счастливой, когда ей придется жить без отца?» Хороший вопрос.
Анна снова и снова давала отцу знать, какое место он занимает в ее мыслях. «Ты даже не представляешь, как много я думаю о тебе», – писала она в 1920 году. Анна следила за его пищеварением с заботливостью матери или, скорее, жены. В середине июля 1922-го она по слабым намекам догадалась, что отец может быть нездоров. «Как поживают две твои статьи? – спрашивала она и тут же переходила к тому, что ее волновало: – У тебя плохое настроение или это мне только кажется из твоих писем? Гастайн уже не так красив, как прежде?» Это было за две с лишним недели до того, как Фрейд признался Ранку, что чувствует себя неважно. Анна решительно защищала право отца на отдых и восстановление сил, даже если на это придется тратить валюту. «Не позволяй пациентам мучить тебя, – уговаривала она. – Пусть все миллионеры остаются безумцами; им все равно больше нечем заняться». С 1915 года, за несколько лет до сеансов психоанализа и так же тщательно, как и во время их, Анна записывала свои сны, чем вызывала беспокойство отца, явное или скрытое. Ее «ночная жизнь», как она это называла, зачастую была «неприятной», а еще чаще просто страшной. «Теперь большую часть времени, – сообщала Анна отцу летом 1919-го, – в моих снах происходит что-нибудь плохое, связанное с убийством, стрельбой или умиранием». Что-то плохое в снах с ней происходило на протяжении многих лет. Анне снова и снова снилось, что она слепнет, и это приводило ее в ужас. Она видела во сне, что нужно защищать ферму, принадлежавшую им с отцом, выхватывала саблю, но та оказывалась сломанной, и она оставалась беспомощной перед лицом врага. Ей снилось, что невеста доктора Тауска сняла квартиру на Берггассе, 20, через дорогу от их дома, чтобы застрелить отца из пистолета… Но самое откровенное заявление, почти детский сон по своей непосредственности, пришло летом 1915 года. «Недавно мне снилось, – сообщала Анна, – что ты король, а я принцесса, что люди хотят разлучить нас с помощью политических интриг. Это было неприятно и очень тревожно»[223].
За много лет у Фрейда накопилось немало свидетельств, что нежная и абсолютно чистая привязанность к нему дочери вполне могла повлиять на ее способность найти подходящего мужа. До начала сеансов психоанализа с Анной он отвечал на ее сообщения о своих снах небрежно, почти легкомысленно. Однако не замечать привязанность к нему дочери было невозможно… В 1919 году мэтр мимоходом заметил Эйтингону, что у его Анны комплекс отца. Несмотря на свое глубокое знание семейных отношений, основатель психоанализа не смог до конца понять, насколько велик мог быть его вклад в нежелание дочери выходить замуж. Другие видели это гораздо яснее, чем он. В 1921-м, когда американские «ученики» Фрейда удивлялись, почему его дочь Анна, «очень привлекательная девушка», не выходит замуж, один из них, Абрам Кардинер, предложил ответ, который казался ему очевидным. «Вы только посмотрите на ее отца, – сказал Кардинер друзьям. – Это идеал, до которого могут дотянуться лишь немногие мужчины, а привязанность к менее достойному человеку, несомненно, станет для нее унижением». Если бы Фрейд в полной мере осознавал степень своей власти над дочерью, то, возможно, не стал бы ее анализировать.
Этот анализ проходил очень нерегулярно, и мэтр, как и его дочь, должен был сие понимать. Процесс затянулся надолго. Начавшиеся в 1918-м сеансы продолжались три года, а в 1924-м еще год, после перерыва. Тем не менее Фрейд никогда не упоминал об этом анализе публично и очень редко в частных беседах и письмах. Анна Фрейд была не менее скрытной. Она рассказывала отцу (и психоаналитику в одном лице) о своих снах, которые теперь иногда оставляла для сеансов психоанализа – вместе с мучительными фантазиями и историями, рассказанными самой себе. От остальных эти глубоко личные переживания Анна по большей части скрывала. В 1919-м, через год после начала анализа, во время летнего отдыха в сельской Баварии с подругой Маргаретль она отплатила откровенностью за доверительный рассказ той о своих болезнях. «Я сказала ей, – писала Анна отцу, – что ты меня анализируешь». Разумеется, в тайну была посвящена Лу Андреас-Саломе – как и Эйтингон, а впоследствии еще несколько человек. Однако этот анализ оставался глубоко личным делом.
Сие неудивительно. Рекомендации Фрейда о том, как психоаналитик должен реагировать на перенос пациента и собственный контрперенос, ясны и недвусмысленны. Его решение подвергнуть дочь психоанализу, похоже, было умышленным нарушением правил, точного соблюдения которых он с такой настойчивостью требовал – от других. В 1920-м в письме Ката Леви по окончании ее анализа мэтр выразил удовлетворение, что теперь может писать ей просто и сердечно, «без дидактической грубости анализа, не скрывая моих нежных дружеских чувств к вам», а два года спустя, когда к нему пришла Джоан Ривьер, которая до этого пыталась пройти психоанализ у Джонса, обрушил на того целый поток писем, критикуя его поведение в отношении пациентки. Ривьер влюбилась в Джонса, а он испортил процесс переноса. «Я очень рад, – писал Фрейд, – что у вас с ней не было сексуальных отношений, как заставили меня подозревать ваши намеки. Совершенно очевидно, что это была техническая ошибка – подружиться с ней до завершения анализа».
Как же тогда быть с технической ошибкой, которую Фрейд совершал в течение всего времени анализа младшей дочери? Сам мэтр явно не думал о том, что он что-то нарушает: в период становления психоанализа предложенные им правила применялись не всегда и зачастую обходились стороной. Идеал аналитической дистанции по-прежнему был неопределенным и неточным. Юнг, еще будучи сторонником Фрейда, пытался анализировать свою жену. Макс Граф подверг психоанализу своего сына Герберта, и основатель движения помогал ему, выступая в качестве консультанта, – теперь мальчик известен нам всем как маленький Ганс. Фрейд анализировал своих друзей Эйтингона и Ференци, а Ференци, в свою очередь, собственного коллегу Эрнеста Джонса. Более того, в начале 20-х годов прошлого столетия, через много лет после того, как Фрейд в своих статьях по технике психоанализа сравнил отношение аналитика к пациенту с бесстрастным поведением хирурга, основоположник детского психоанализа Мелани Кляйн анализировала собственных детей. Когда старший сын итальянского психоаналитика Эдуардо Вейсса, намереваясь пойти по его стопам, попросил отца проанализировать его, тот обратился за советом к Фрейду. В своем ответе основатель движения назвал такого рода анализ деликатным делом. Все зависит, писал он, от двух участников процесса и от их взаимоотношений. С младшим братом это может быть легче, а с сыном не исключены особые проблемы. «С моей дочерью все получилось хорошо».
Возможно. Однако анализ, как признался сам Фрейд, проходил нелегко, даже после возобновления в 1924 году. Мэтру пришлось сократить число пациентов до шести, как он писал Лу Андреас-Саломе в мае, и «взяться за 7-й анализ с особыми чувствами: это моя дочь Анна, которая достаточно неразумна, чтобы льнуть к своему старому отцу». Теперь он был совершенно откровенен со своей «дорогой Лу». «Ребенок доставляет мне достаточно волнений». Как она перенесет одинокую жизнь после его смерти? «Смогу ли я вытащить ее либидо из укрытия, в которое оно забралось?» Он признавался, что Анна «имеет необыкновенный дар быть несчастной, но, вероятно, недостаточно таланта, чтобы позволить себе быть стимулированной к успешной работе этим несчастьем». Фрейд утешал себя, что, пока жива Лу, его Анна не останется одна… «Но она настолько моложе нас обоих!» Какое-то время, летом 1924 года, казалось, что анализ будет прерван, но этого не случилось. «То, что вы говорите о шансах Анны в жизни, – писал Фрейд Лу Андреас-Саломе в августе, – полностью соответствует действительности и всецело подтверждает мои страхи». Он понимал, что стойкая зависимость дочери от него была «непозволительной задержкой в ситуации, которая должна быть всего лишь подготовительной стадией». Однако эта стадия никак не заканчивалась. «Анализ Анны продолжается, – сообщал мэтр своей «дражайшей Лу» в мае следующего года. – Она сталкивается с трудностями, и ей нелегко найти способ применить к себе самой то, что теперь она так ясно видит в других. Ее превращение в опытного, терпеливого и сочувствующего психоаналитика идет очень успешно». Но, прибавлял Фрейд, общим направлением жизни Анны он не удовлетворен. «Боюсь, что ее вытесненная генитальность однажды может сыграть с ней злую шутку. Я не могу освободить Анну от себя, и никто мне в этом не помогает». Чуть раньше основатель психоанализа очень образно сформулировал свою дилемму: если Анне придется покинуть дом, писал мэтр Андреас-Саломе, он будет чувствовать себя таким же несчастным, как если бы бросил курить. Совершенно очевидно, что Фрейд ощущал себя беспомощно запутавшимся – разрывавшимся на части, уставшим от жизни – в собственных отношениях с любимой дочерью. Он попался в ловушку своих желаний и не мог избавиться от них. «Со всеми этими неразрешимыми конфликтами, – признавался основатель психоанализа Лу Андреас-Саломе еще в 1922 году, – хорошо, что жизнь когда-то подходит к концу».
