— За победу!

Я пил вместе со всеми, чувствуя странную смесь гордости и смущения. Не люблю, когда меня хвалят публично. Не люблю быть в центре внимания. Но отказаться от тоста было бы невежливо.

После тостов народ начал расходиться. Семён и Макс остались на дежурство — они сидели за столом, доедая мандарины и обсуждая какой-то сериал. Шаповалов ушёл к жене и сыну, Кобрук — домой, где её ждали… Скорее всего Корнелий Фомич Мышкин.

Артём подошёл ко мне.

— Илья, ну что идем? А то девчонки нас уже заждались, — сказал он. Мы вместе заканчивали смену.

— Да, нужно выдвигаться.

Квартира Артёма была маленькой, но уютной. Типичная холостяцкая берлога — разномастная мебель, плакаты на стенах, стопки книг на каждой горизонтальной поверхности. Но сегодня она преобразилась: гирлянды на окнах, ёлка в углу (настоящая, пахнущая хвоей), свечи на столе.

Вероника и Кристина уже накрыли стол к нашему приходу. Оливье — куда же без него. Селёдка под шубой. Нарезка. Мандарины. Бутылка шампанского в ведёрке со льдом.

— Мальчики, вы как раз вовремя! — Кристина чмокнула Артёма в щёку. — Ещё пять минут, и мы бы начали без вас.

— Не посмели бы, — Артём обнял её.

Мы сели за стол. Четверо. Две пары. Друзья.

В прошлой жизни у меня не было таких вечеров. Не было друзей, с которыми можно было бы встретить Новый год. Не было женщины, которая смотрела бы на меня так, как Вероника смотрела сейчас — с любовью, с нежностью, с абсолютным доверием.

Я был одинок. Всегда. Всю жизнь.

А сейчас — нет.

— За нас, — сказал Артём, поднимая бокал. — За дружбу. За любовь. За то, что мы нашли друг друга.

— За нас, — повторили мы.

Вечер тёк неторопливо, как река в летний полдень. Мы ели, пили, разговаривали. Кристина рассказывала о своих планах на следующий год — она хотела сдать экзамен на повышение квалификации. Артём шутил о том, как будет её готовить. Вероника делилась историями о поисках дома — её рассказы становились всё более забавными с каждым бокалом шампанского.

А я просто слушал. Смотрел на них — на этих людей, которые стали мне близки. И чувствовал что-то, чему не мог подобрать названия. Что-то тёплое, светлое, почти болезненное в своей интенсивности.

Счастье. Наверное, это называется счастьем.

После ужина Артём включил музыку — что-то медленное, романтичное. Кристина потянула его танцевать. Он сопротивлялся для вида, но было видно, что ему нравится.

Вероника посмотрела на меня.

— Потанцуем?

Я не умел танцевать. В прошлой жизни не умел точно. В этой не пробовал. Но отказать ей не смог.

Мы медленно кружились посреди маленькой комнаты, и я держал её за талию, чувствуя тепло её тела через ткань платья. Она положила голову мне на плечо, и я чувствовал запах её волос — что-то цветочное, лёгкое, родное.

— Илья, — прошептала она.

— М?

— Я счастлива. Просто хотела, чтобы ты знал.

Я крепче обнял её.

— Я тоже.

Ее отец так и лежал в реанимации. Но активно шел на поправку и скоро должен был прийти в себя. Поэтому сейчас она была максимально умиротворенна.

Без десяти двенадцать Артём включил радио. Голос ведущего — торжественный, немного пафосный — заполнил комнату.

— Внимание! До Нового года осталось десять минут! Готовьте желания, друзья!

Кристина раздала нам листочки бумаги и ручки.

— Традиция, — объяснила она. — Пишем желание, сжигаем, бросаем пепел в шампанское и выпиваем. Тогда обязательно сбудется.

Я смотрел на чистый листок. Что написать? Здоровья? Успеха? Денег?

Нет. Всё это у меня уже было. Или будет.

Я хотел чего-то другого. Чего-то, что нельзя купить или заработать.

Медленно, аккуратно я вывел несколько слов. Сложил листок вчетверо. Спрятал в ладони.

— Готовы? — Артём зажёг свечу. — Три… два… один…

Куранты начали бить. Мы поднесли листочки к огню, смотрели, как они вспыхивают, корчатся, превращаются в пепел. Бросили пепел в бокалы. Выпили одним глотком.

— С Новым годом!

Объятия, поцелуи, смех. Шампанское шипело на языке, смешиваясь с горечью пепла.

— Что загадал? — спросила Вероника, прижимаясь ко мне.

— Не скажу. А то не сбудется.

Она улыбнулась.

— Я тоже не скажу.

— Двуногий, — голос Фырка был любопытным. — Что ты написал? Я пытался подсмотреть, но ты закрыл ладонью.

— Не скажу, Фырк. Даже тебе.

— Это нечестно! Я твой фамильяр! Я должен знать всё!

— Не всё. Некоторые вещи — только мои.

Я обнял Веронику и закрыл глаза.

Незаметно наступило третье января.

День, которого я ждал месяц. День, который должен был изменить всё.

Утро началось с нервной суеты. Я проснулся раньше обычного, долго стоял под душем, пытаясь собраться с мыслями. Вероника приготовила мне завтрак — яичницу с беконом, кофе, тосты — и смотрела, как я ем, с каким-то материнским беспокойством.

— Ты справишься, — сказала она, когда я уходил. — Ты всегда справляешься.

— Знаю.

— Тогда почему у тебя такое лицо?

— Какое?

— Как у человека, который идёт на войну.

Я усмехнулся.

— Может, потому что это и есть война. Своего рода.

Больница встретила меня непривычной тишиной. Большинство сотрудников ещё не вышли после праздников — только дежурные смены, только самое необходимое. Коридоры казались пустыми, гулкими, словно ждущими чего-то.

У входа в новый корпус меня перехватил барон фон Штальберг. Он выглядел взволнованным, но довольным — как режиссёр перед премьерой своего спектакля.

— Готовы, Мастер Разумовский?

— Готов, — я посмотрел на двери нового корпуса — сияющие, стеклянные, пахнущие свежей краской. — Деваться уже некуда.

— Опасная авантюра, — он кивнул с улыбкой. — Но пойдёмте. Разрешения на корпус получили буквально позавчера. Всё уже в сборе.

Мы вошли внутрь.

Новый корпус был прекрасен. Светлые стены, большие окна, современное освещение. Запах краски и новой мебели — запах начала, запах возможностей. Я шёл по коридорам, которые скоро наполнятся пациентами и персоналом, и чувствовал, как сердце бьётся чаще.

Моё. Это всё — моё. Мой центр. Моя мечта.

Барон вёл меня к главной аудитории — огромному залу, устроенному амфитеатром. Идеальное место для лекций, конференций… и турниров.

Он открыл двери.

Я замер на пороге.

Людей было много. Очень много.

Они сидели на рядах, поднимающихся вверх, как ступени храма, — молодые и старые, мужчины и женщины, в дорогих костюмах и скромной одежде. Столичные щёголи и провинциальные труженики. Все они смотрели на сцену — на пустую пока трибуну, на экран за ней — с одинаковым выражением напряжённого ожидания.

— Сколько их здесь? — спросил я тихо.

Барон сверился со списком на планшете.

— Девяносто пять. Пятеро не смогли приехать в последний момент. Болезни, семейные обстоятельства, отказы в отпуске…

Девяносто пять. Девяносто пять лучших диагностов Империи, собранных в одном месте. Моя армия. Мои кандидаты.

— Готовы? — барон посмотрел на меня.

— Готов.

Я пошёл к сцене. Мои шаги гулко отдавались в притихшем зале. Девяносто пять пар глаз следили за мной — оценивающе, выжидающе, с любопытством и настороженностью.

Я поднялся на трибуну. Оглядел зал.

Лица. Десятки лиц. Сосредоточенные, взволнованные, амбициозные. Молодые и не очень. Уверенные в себе и сомневающиеся. Все они приехали сюда за одним — за шансом доказать, что достойны.

— Здравствуйте, уважаемые коллеги, — начал я, и мой голос разнёсся по залу, усиленный микрофонами. — Я рад приветствовать вас в Муроме на первом в истории Империи Диагностическом турнире. Меня зовут Илья Разумовский, и я…

Мой взгляд скользил по рядам, автоматически оценивая аудиторию. Первые ряды — люди постарше, в дорогих костюмах. Столичные специалисты, судя по всему. Средние ряды — смесь возрастов и стилей. Провинциалы, энтузиасты, те, кто приехал за славой и признанием.

И верхние ряды. Тень. Тишина.