Его глаза вспыхнули.

— К тому времени я как раз получу все разрешения на эксплуатацию нового корпуса! Регистрация должна пройти до конца декабря! Мы сможем провести турнир не в старой больнице, а в сияющем новизной Диагностическом центре!

Он шагнул ко мне, схватил за плечи.

— Это будет лучшая реклама! Открытие центра и турнир — в один день! Пресса сойдёт с ума! Инвесторы выстроятся в очередь! Разумовский, вы не только гениальный лекарь, вы ещё и чёртовски хороший стратег!

Я позволил себе лёгкую улыбку.

— Просто думаю на несколько шагов вперёд, барон. Профессиональная деформация.

Он отпустил мои плечи и протянул руку.

— По рукам?

Я пожал её.

— По рукам.

— Двуногий, — Фырк хмыкнул. — Ты только что превратил его возмущение в энтузиазм. Это было почти красиво. Манипулятор.

— Не манипулятор. Просто знаю, как разговаривать с бизнесменами. Покажи им выгоду — и они сами побегут в нужном направлении.

— Это и есть манипуляция, двуногий. Просто ты называешь её другими словами.

Как-то незаметно зима вступила в полную силу.

Выпал первый снег — робкий, осторожный, как гость, не уверенный в своём праве быть здесь. Потом выпал второй — уже увереннее, плотнее. Потом третий, четвёртый, пятый… И вот уже Муром лежал под белым одеялом, тихий и умиротворённый, как спящий великан.

Я смотрел на город из окна ординаторской и думал о том, как странно течёт время.

В прошлой жизни зимы пролетали мимо меня, почти незамеченные. Операционная не знает времён года — там всегда одинаковый свет ламп, одинаковый запах антисептика, одинаковая температура. Я выходил из больницы в темноте, возвращался в темноте, и единственным признаком смены сезонов было то, что темнота становилась холоднее или теплее.

Здесь было по-другому. Здесь я замечал снежинки на ресницах Вероники. Замечал, как меняется свет — от осеннего золота к зимнему серебру. Замечал запах мандаринов в коридорах, гирлянды на окнах, улыбки людей, которые готовились к праздникам.

Здесь я был живым. По-настоящему живым.

Месяц прошел в спокойной рутине.

Плановые операции, консультации, обучение «хомяков». Семён прогрессировал с каждым днём — я уже доверял ему самостоятельно вести несложных пациентов. Макс и Славик тоже росли, хотя и медленнее. Они были хорошими ребятами, старательными и увлечёнными, но искры гениальности в них не было. Крепкие середнячки, которые станут надёжными лекарями — но не звёздами.

За этот месяц не было ни одного по-настоящему сложного случая. Ни одной нерешаемой загадки, ни одного пациента, который заставил бы меня лежать без сна, перебирая в голове симптомы. Жизнь вошла в спокойное русло — и я не знал, радоваться этому или тревожиться.

— Двуногий, — Фырк как-то сказал мне. — Ты скучаешь по сложным случаям. Признайся.

— Не скучаю. Просто… привык к ним.

— Это одно и то же. Ты — охотник, которого посадили в клетку с ручными кроликами. Тебе нужна добыча. Нужен вызов.

Может быть. Но пока — пусть будут кролики. После всего, что случилось — паразиты, Вероника, её отец, Эбергард — немного покоя не повредит.

Турнир готовился полным ходом. Приглашения разосланы, дата назначена — третье января. Вся Империя гудела в предвкушении. Газеты писали о «событии века», «медицинской революции», «новой эре диагностики». Барон давал интервью направо и налево, умело подогревая интерес.

А я… я просто ждал.

И наслаждался покоем.

Вероника с головой ушла в поиски дома. Каждые выходные она ездила по окрестностям Мурома, смотрела варианты, составляла списки, сравнивала цены. Иногда я ездил с ней, иногда — она одна или с подругами.

Каждый раз она возвращалась с новой историей.

— Этот был слишком тёмный, — рассказывала она, сидя у меня на кухне с чашкой чая. — Окна на север, солнца вообще не видно. Я бы там с ума сошла через месяц.

— А тот, у реки?

— У дороги! Представляешь, я не заметила на фотографиях, а там в ста метрах — трасса! Грузовики гремят день и ночь!

— А коттедж в Карачарово?

— Соседи! — она закатила глаза. — Мы даже до калитки не дошли, а они уже выскочили знакомиться. Тётка такая… навязчивая. Рассказала мне всю историю посёлка за пять минут. Я представила, как она будет каждый день заглядывать через забор, и сбежала.

Я слушал её, улыбаясь. Она наслаждалась самим процессом выбора — этим бесконечным перебором вариантов, мечтаниями, планами. И я не торопил её. Пусть ищет столько, сколько нужно. Пусть найдёт идеальное место — место, где мы будем счастливы.

Десять миллионов на счету всё ещё ждали своего часа. Я так и не сказал ей о них. Может, скажу, когда она найдёт дом. Может — когда мы туда переедем. Или на свадьбе.

Если она согласится.

— Двуногий, — Фырк как-то поймал меня на этой мысли. — Ты думаешь о свадьбе? Серьёзно?

— А что такого?

— Ничего. Просто… ты изменился. Раньше ты думал только о работе. О пациентах. О диагнозах. А теперь…

— Теперь у меня есть жизнь, Фырк. Не только работа — жизнь. Разве это плохо?

— Нет. Это… хорошо, наверное. Просто непривычно.

Тридцать первое декабря.

Последний день года. Последний день перед тем, как всё изменится.

Я закончил вечерний обход раньше обычного — праздник всё-таки. Пациенты, которые могли уйти домой, ушли ещё вчера. Остались только тяжёлые, которых нельзя было отпустить, и дежурные, которые не могли уйти.

В ординаторской накрыли скромный стол. Пластиковые стаканчики с шампанским, мандарины горкой на тарелке, нарезка из колбасы и сыра, какие-то салаты в контейнерах. Ничего особенного — но атмосфера была тёплой, почти семейной.

Шаповалов, Кобрук, несколько медсестёр, Артем, Семён и Макс — те, кто остался на ночное дежурство, и те, кто просто не хотел уходить сразу.

— За уходящий год, — Шаповалов поднял пластиковый стаканчик. Его голос был торжественным, но в глазах плясали тёплые огоньки. — Он был тяжёлым для всех нас. Очень тяжёлым. Мы потеряли коллег, потеряли пациентов, потеряли… — он запнулся, — потеряли веру в себя. Иногда.

Я смотрел на своего наставника и друга. Игорь Степанович встречал этот Новый год в больнице. Не на дежурстве — просто потому, что его семья была здесь. Вся его семья. На третьем этаже, в неврологии, проходила реабилитацию Алена, его жена, заново учась ходить и говорить после тяжелого инсульта. На четвертом, в педиатрии, учился заново дышать его сын Мишка, чьи легкие были изъедены фиброзом после стекляшки.

Кобрук, в обход всех правил, выделила им отдельную семейную палату, куда привезли и Алену, и Мишку, чтобы они могли быть вместе. Чтобы Игорь Степанович мог после изматывающего дня в операционной просто подняться на несколько этажей и побыть с ними — почитать сыну книгу, подержать жену за руку.

Но была в этой семейной драме одна деталь, которая не давала Илье покоя. Старший сын. Я точно знал, что у Шаповалова есть старший сын. И он ни разу не появился. Его не было, когда отца несправедливо бросили в тюрьму. Его не было, когда мать лежала без сознания с инсультом. Его не было, когда его младший брат умирал в реанимации. Он даже не приехал на Новый год, чтобы побыть с семьей, которая прошла через ад.

Я не понимал этого. В моей системе ценностей такое просто не укладывалось в голове. Видимо для этого была какая-то причина. Причем очень весомая.

Шаповалов помолчал и наконец заговорил.

— Но мы выстояли. И мы стали сильнее. За команду!

— За команду! — эхом откликнулись все.

Шампанское было слишком сладким, но в этот момент оно казалось самым вкусным напитком на свете.

Кобрук подняла свой стаканчик следом.

— Особенно тяжело пришлось из-за «стекляшки», — её голос был официальнее, но не менее тёплым. — Эпидемия, которая чуть не поставила нас на колени. Нагрузка была колоссальной. Люди работали на износ, без выходных, без сна…

Она посмотрела на меня.

— Но благодаря Илье Разумовскому и всем вам, эпидемия отступает. Вы нашли лекарство! Мы! Нашли лекарство! И теперь препараты уже в достаточном количестве поступают во все больницы Империи. Смертность упала в шесть раз за последний месяц. Мы победили, коллеги. За победу!