— Понятно. Печень посадила. Бросай пить, принимай гепатопротекторы. И к кардиологу сходи, сердце у тебя — не фонтан.

— А рецепт⁈

— Какой рецепт? Брось пить, говорю. Это и есть рецепт.

— А бумажка⁈ Мне бумажка нужна!

Захар вздохнул.

«Это раньше было просто — чиркнул рецепт от руки и делом-то. А сейчас. все эти компьютеры. Молодёжь… разбираются в них, пишут, протоколы заполняют. А толку? Я за пять минут на листке напишу. И вижу то, что они часами выковыривают из анализов. Интуиция. Опыт. Школа жизни».

Он не стал ничего заполнять. Просто написал рецепт от руки и показал бабушке на дверь. Он же неофициально в этой больнице. Этого должно быть достаточно.

— Следующий!

За дверью уже скопилась очередь. Бабушки, дедушки, мужики с похмелья, женщины с детьми на руках. Конвейер. Бесконечный, неостановимый конвейер человеческих болячек.

Захар Сидорович работал быстро. По-своему. Без компьютеров, без формальностей. Просто смотрел, слушал, нюхал — и говорил, что делать.

«Тебе, милая, отвар брусники. А тебе — к хирургу, грыжа у тебя. А ты, мужик, бросай жрать жирное, печень уже в труху».

Он был в своей стихии. Но краем сознания понимал: то, что он делает — это не медицина двадцать первого века. Это земство. Фельдшерский пункт времён царя Гороха.

За такое в современной клинике засудят. Лишат лицензии. Посадят, может быть.

Но сейчас, здесь, в этом хаосе — это работало.

Бабушка была тихая.

Это первое, что отметил Семён. Все остальные пациенты — кричали, жаловались, требовали внимания. А эта просто сидела на кушетке, согнувшись, и молчала.

— На что жалуетесь? — он старался, чтобы голос звучал уверенно. Профессионально.

— Спину прострелило, сынок, — её голос был слабым, почти шёпотом. — Вчера полы во всей квартире перемыла, а сегодня — разогнуться не могу.

«Остеохондроз?» — первая мысль была автоматической. — «Радикулит? Люмбаго? Банальная мышечная боль от физической нагрузки?»

Но что-то было не так.

Семён смотрел на неё и чувствовал, как по спине ползёт холодок. Интуиция? Паранойя? Уроки Ильи, которые въелись в подкорку?

«Илья учил искать подвох. Всегда искать подвох. Что я упускаю?»

Бабушка была бледной. Очень бледной — восковой, как свеча. И она держалась не за поясницу. Рука лежала на животе. На левом боку.

— Где именно болит? — он спросил осторожно.

— Да вот тут, сынок… — она показала на поясницу. — Стреляет…

«Она врёт. Или не понимает. Боль иррадиирует — отдаёт в спину, но источник не там».

Семён взял тонометр. Измерил давление на правой руке. 110 на 70. Низковато для пожилой женщины, но в пределах нормы.

Потом — на левой руке.

90 на 60.

Разница в двадцать единиц.

Его пробило холодным потом. Руки, державшие тонометр, задрожали.

«Это не спина. Это не радикулит. Это…»

— Бабушка, — он старался, чтобы голос не дрожал. — Вам сейчас нужно лечь. Медленно. Не делайте резких движений.

— Да что ты, сынок, я посижу…

— Лечь. Пожалуйста. Это важно.

Разница давления на руках. Боль, отдающая в спину. Бледность. Слабость.

Это аневризма аорты. Расслаивающаяся аневризма. Бомба замедленного действия, которая может взорваться в любую секунду.

«Не облажайся, Семён», — мысль билась в голове, как набат. — «Только не сейчас. Если ты прав — она умрёт без срочной операции. Если ошибся — ты идиот, который поднимает панику из-за радикулита».

Он схватил телефон.

— Мне нужна каталка. Срочно. И вызовите сосудистого хирурга. Немедленно.

Я стоял в коридоре, прислонившись к стене, и наблюдал.

Приёмное отделение жило своей жизнью — шумной, хаотичной, безостановочной. Очереди у окошек. Каталки, которые везли туда-сюда. Медсёстры, снующие между кабинетами. Пациенты, ожидающие своей участи на жёстких скамейках.

Без «стекляшки», которая быстро пошла на убыль здесь было гораздо тише и спокойнее.

Но мои финалисты были каждый в своём кругу ада.

— Двуногий, — Фырк сидел на моём плече, невидимый для остальных. — Зиновьева сейчас сломается. У неё лицо, как у человека, который вот-вот упадёт в обморок.

— Вижу.

— И Тарасов. Он еле сдерживается. Ещё немного — и кого-нибудь ударит.

— Тоже вижу.

— А Семён что-то нашёл. Смотри, как он бегает. Каталку требует, хирурга вызывает.

Я кивнул. Семён действительно что-то нашёл. Его лицо бледное и сосредоточенное говорило само за себя. Он увидел что-то, чего не видели другие.

Хороший знак.

Грач появился из-за угла — как всегда, с блокнотом в руках, с кривой ухмылкой на измождённом лице. Он остановился неподалёку, демонстративно что-то записывая.

— Зиновьева отказалась осматривать пациента, — его голос был довольным, почти мурлыкающим. — Стоит в двух метрах от кушетки и командует медсестрой. Которая, кстати, послала её в пешее эротическое путешествие.

— Записал?

— Конечно. С подробностями.

— Молодец. Работай, — спокойно сказал я.

Грач хмыкнул и отошёл, высматривая новую жертву.

Шаповалов подошёл сзади. Я почувствовал его присутствие раньше, чем услышал шаги.

— Ну что, Илья? — его голос был усталым. — Наслаждаешься?

— Наблюдаю.

— Это одно и то же.

Я не стал спорить.

— Зиновьева сейчас сорвётся, — я сказал это негромко, почти себе под нос. — Тарасов кого-нибудь ударит. Коровин работает как машина, но не заполняет ни одной бумажки. Ордынская плачет в углу — кажется, пациент на неё плюнул.

— А Семён?

— Семён, кажется, что-то нашёл.

Шаповалов проследил за моим взглядом. Семён стоял у каталки, на которой лежала пожилая женщина. Он что-то говорил санитарам, размахивая руками.

— Жестокий ты человек, Разумовский, — Шаповалов повторил утреннюю фразу. — Но эффективный.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

Двери приёмного отделения распахнулись.

В холл вошёл мужчина. Приличный — костюм, галстук, начищенные ботинки. Лет пятьдесят, может, чуть больше. Лицо бледное, но не критично. Походка ровная.

Он подошёл к стойке регистрации.

— Мне… мне плохо…

Медсестра за стойкой даже не подняла головы.

— Ждите очереди. Талончик взяли?

— Нет, я… — он замолчал. Его рука потянулась к горлу.

Я увидел, как его лицо из бледного стало серым. Как он схватился за горло обеими руками. Как его глаза расширились.

Инстинкт. Чистый инстинкт, отточенный годами работы.

— В сторону! — я сорвался с места.

Но было поздно.

Мужчина открыл рот и его вырвало кровью.

Не просто вырвало. Это был фонтан. Алый, артериальный фонтан, который хлынул изо рта, как вода из прорвавшей трубы. Кровь залила стойку регистрации. Залила пол. Залила халат медсестры, которая наконец подняла голову и теперь визжала, прижавшись к стене.

Люди кричали. Разбегались.

Я влетел в лужу крови, скользя подошвами. Упал на колени рядом с мужчиной, который уже лежал на полу, захлёбываясь собственной кровью. Прижал руку к его рту — бесполезно, кровь текла между пальцами, горячая, липкая.

— Зонд Блэкмора! — я орал, не узнавая собственного голоса. — Живо! Каталку! Плазму крови!

Кровь была везде.

На полу, на стойке регистрации, на моих руках, на халате медсестры, которая всё ещё визжала где-то на периферии сознания. Алая, горячая, липкая — она растекалась по кафелю приёмного отделения, превращая его в каток.

Мужчина хрипел подо мной, захлёбываясь собственной кровью. Его глаза закатывались, тело билось в конвульсиях — мозг уже начинал голодать без кислорода.

— В сторону!

Тарасов рухнул на колени рядом со мной, не обращая внимания на лужу крови, в которую погрузился по самые бёдра. Его лицо было сосредоточенным, почти спокойным. Лицо человека, который видел подобное не раз.

— Держу голову! — он подхватил затылок пациента, фиксируя шейный отдел. — Аспиратор! Нужен зонд, живо!