Я спустился со сцены, собираясь идти в мониторную — наблюдать за работой финалистов через камеры. В голове уже складывался план: расположить кресло так, чтобы видеть все экраны одновременно, попросить Кобрук делать заметки, самому следить за динамикой группы.

И остановился.

Из бокового прохода, из тени, которую отбрасывала тяжёлая бархатная кулиса, вышел Магистр Журавлёв.

Он выглядел странно. Возбуждённым, почти лихорадочным. Его обычно бледное, кислое лицо было розовым, глаза блестели.

В руках он держал свёрнутую газету.

— Мастер Разумовский, — он подошёл ко мне быстрым шагом, почти подбежал. — Есть минута? Буквально одна минута, это важно.

— Что на этот раз? — нахмурившись спросил я.

Он протянул мне газету.

«Имперский Вестник». Свежий выпуск, первое утреннее издание. Бумага ещё хрустела, типографская краска ещё пахла — резко, химически.

Заголовок на первой полосе был жирным, кричащим. Таким, что бросался в глаза с расстояния в несколько шагов, таким, что заставлял прохожих останавливаться у газетных киосков.

«СКАНДАЛ В МИНЗДРАВЕ: Родственные связи против гильдийской этики».

Под заголовком — фотография. Лесков-младший, снятый вчера в коридоре больницы. Лицо напряжённое, глаза злые. Неудачный ракурс, неудачное освещение. Идеальный снимок для скандальной статьи.

Я развернул газету, пробежал глазами текст.

Цитаты — мои цитаты с прошлого этапа. «Пациент — не шахматная фигура», «Мне плевать на ваши связи», «Медицина — не место для кумовства». Всё, что я говорил, всё, что журналисты записывали на свои диктофоны.

Описание провала Лескова в палате — подробное, с деталями. Как он улыбался и держал пациента за руку, пока тот задыхался. Как я предсказал потерю сознания за три минуты. Как пациент действительно упал, а Лесков метался по палате, не зная, что делать.

И намёки. Много намёков. На коррупцию, на кумовство, на «гнилую систему, которая продвигает бездарей по протекции и душит талантливых специалистов».

Рыжая журналистка. Та самая, с лисьим личиком и острыми глазами. Она сделала свою работу. И сделала её хорошо.

— Ну, пошумят газетчики и забудут, — я вернул газету Журавлёву. — Скандал на один день. Завтра будет новый повод для заголовков, послезавтра об этом никто не вспомнит. Это ведь ничего не меняет по сути. Лесков всё равно в финале. Его дядя…

— Ошибаетесь, — Журавлёв улыбнулся. Широко, от уха до уха. — Ошибаетесь, Илья Григорьевич. Полчаса назад мне звонили из Столичной Гильдии. Хотели предупредить. По-дружески, так сказать.

Он огляделся, убедился, что поблизости никого нет, и наклонился ко мне, понизив голос почти до шёпота.

— Император прочитал утреннюю прессу за кофе. Его Величество — большой любитель начинать день с газет, это все знают. И эта статья… — он постучал пальцем по заголовку, — эта статья его очень расстроила.

Пауза.

— Его Величество очень не любит, когда тень падает на его реформы. А здравоохранение — одна из его любимых реформ. Он лично курирует преобразования в этой сфере и следит за результатами. И когда в газете пишут про «кумовство» и «коррупцию» в Гильдии Целителей.

Журавлёв выпрямился.

— Лескова-старшего сняли. Сегодня утром. С формулировкой «утрата доверия». Указ подписан час назад.

Я молча смотрел на него. Цель была достигнута. Изначально, я сомневался о том, что Император читает газеты. Но мой расчет оказался верен, либо он, либо Филипп Самуилович Гольдман должны были узнать о конфликте из прессы.

Там везде была моя фамилия и, естественно, они знали о диагностическом центре. Император лично пообещал мне протекцию с его постройкой. Они просто не смогли пройти мимо, помня о своих обещаниях. Да и даже если бы не фамилия, мимо такого скандала лучше не проходить.

В общем и целом, получилось как я и хотел — без прямого обращения к Императору я получил его поддержку в этом вопросе.

— Сейчас в Министерстве чистки, — продолжал Журавлёв, и его голос был полон мрачного удовлетворения. — Комиссия по проверке, аудит связей, пересмотр всех назначений за последний год. Говорят, летят головы. Не только Лесков — ещё несколько человек из его окружения. Все, кто был замешан в… в различных схемах.

Он сложил газету и убрал её в карман.

— Официальное сообщение будет через час. Но в Гильдии уже все знают. И скоро узнают все остальные.

Я перевёл взгляд на закрытую дверь, за которой скрылись участники финала.

Лесков ещё не знает. Это было мне на руку.

Палата номер один была светлой и просторной.

Слишком… идеальной. Белоснежные стены, новенькое оборудование, огромные окна, через которые лился утренний свет. Всё сияло, всё блестело, всё кричало о деньгах и статусе.

Семён стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и наблюдал.

Не за пациенткой. Пока не за ней. За командой. За тем, как десять человек, прошедших через два этапа отбора, пытаются работать вместе.

И не могут.

Зиновьева захватила командование в первые же минуты. Просто вошла, окинула взглядом палату, увидела пустующее место у изголовья кровати и заняла его. Естественно, без вопросов и дискуссий. Как будто это было её законное место.

— Коллеги, — её голос был жёстким, не терпящим возражений. Голос женщины, которая привыкла руководить и не собирается уступать эту привилегию никому. — Давайте сразу расставим приоритеты. Перед нами — сложный случай. От этой пациентки отказались три клиники. Три. Включая Императорский Медицинский Центр. Это значит, что простых решений здесь нет.

Она сделала паузу, обводя взглядом команду. Проверяла, все ли слушают.

— Посмотрите на характер поражений. Множественные очаги. Рецидивирующее течение — раны заживают и открываются снова. Отсутствие эффекта от стандартной терапии. О чём это говорит?

— О том, что стандартная терапия не работает, — буркнул Тарасов. Он стоял с другой стороны кровати, скрестив руки на груди, и его лицо выражало плохо скрываемое раздражение.

— Блестящее наблюдение, коллега, — Зиновьева даже не удостоила его взглядом. — А если подумать чуть глубже? Множественные гнойные очаги, резистентные к лечению. Это кричит о системной патологии. Иммунодефицит. Волчанка. Васкулит. Возможно, редкая форма гранулематоза Вегенера.

Она повернулась к Ордынской, которая стояла рядом с планшетом в руках, готовая записывать.

— Елена, фиксируй. Нам нужна полная иммунограмма — CD4, CD8, соотношение, все субпопуляции лимфоцитов. Иммуноглобулины — IgG, IgA, IgM, IgE. Комплемент — C3, C4. Антинуклеарные антитела. ANCA — и p-ANCA, и c-ANCA. Криоглобулины. Ревматоидный фактор. Антитела к двуспиральной ДНК.

Ордынская строчила, едва успевая. Её пальцы летали по экрану планшета.

— И биопсия, — добавила Зиновьева. — Биопсия краёв ран. Мне нужна гистология. Нужно понять, что происходит на клеточном уровне. Есть ли васкулит? Есть ли гранулёмы? Есть ли признаки аутоиммунного воспаления?

— Пока мы будем ждать твою гистологию, — Тарасов шагнул ближе к кровати, — пациентка может умереть от сепсиса.

Он склонился над ранами. Две на животе — справа от пупка, ближе к подвздошной области. Одна на правом бедре — на передней поверхности, ближе к паховой складке. Все три — гнойные, с неровными, подрытыми краями, с характерным зловонным запахом.

Семён стоял у двери и тоже чувствовал этот запах. Запах, который въедается в одежду.

— Запах специфический, — Тарасов выпрямился, и его лицо было мрачным. — Анаэробная флора. Клостридии, бактероиды, может быть — фузобактерии. Александра, твоя иммунология подождёт. Если это газовая гангрена — счёт идёт на часы.

— Это не газовая гангрена, — Зиновьева наконец повернулась к нему. Её глаза были холодными, презрительными. — Где крепитация? Где газ в тканях? Где молниеносное распространение? Пациентка болеет месяцами, а при газовой гангрене люди умирают за сутки.