Шаповалов оторвался от своей стопки.

— А Величко-то твой, смотри! — он помахал листом бумаги. — Раскусил твою ловушку с тремором! Написал чёрным по белому: «Симптом искусственный, не связан с основными заболеваниями, является стресс-фактором для проверки критического мышления. Игнорировать». Молодец парень! Растёт!

Я позволил себе улыбку. Семён справился. Не блестяще, не гениально — но справился. Это уже что-то.

Шаповалов отложил другой отчёт, и его лицо стало грустным.

— Лесков, — он покачал головой. — Жаль парня. Весь отчёт — о его «пациентке». О её страхах, о её детстве, о том, как он помог ей преодолеть панику. Ни слова о других больных. Ни слова о диагнозах.

Я кивнул. Как и ожидалось.

Но мои руки искали в стопке другой отчёт. Тот, который я ждал с начала.

Где же… Где отчёт парня в капюшоне?

Я перебирал бумаги, откладывая одну за другой. Нет. Нет. Не то. Не то…

И наконец — нашёл.

Это был не отчёт.

Один-единственный лист бумаги. Чистый, без помарок, исписанный аккуратным, почти каллиграфическим почерком.

В центре листа — схема. Зал, вид сверху. Кровати «пациентов», обозначенные точками. Стрелки движения — кто куда перемещался, кто с кем контактировал. И три круга разных цветов, объединяющие «пациентов» в группы.

Рядом с каждым кругом — фамилия. «Нулевой пациент» каждой группы. Тот, с кого началось «заражение».

И рядом с каждой фамилией — диагноз.

Группа А: Столбняк (Clostridium tetani, вероятный источник — контаминированная рана). Группа Б: Токсическое поражение печени (предположительно, отравление бледной поганкой). Группа В: Системный васкулит (вероятно, ANCA-ассоциированный).

Три из трёх. Все три диагноза — верные.

Он разгадал мою задумку. Я хотел, чтобы они поняли, что имеют дело не с одной эпидемией, а с тремя разными болезнями. В условиях хаоса, паники, ограниченного времени и информации.

Да, это дьявольски сложно, но это реальность.

В реальной практике никто не скажет им: «У вас три болезни, разберитесь». Они должны научиться видеть это сами. Различать похожее. Находить закономерности там, где, казалось бы, только хаос.

Я прищурился проведя взглядом до конца листа. И это было ещё не всё.

Внизу листа, под жирной чертой, была приписка:

«Дополнительный симптом (тремор левой руки), введённый на 3:07:22 — искусственно симулированный. В общую клиническую картину не входит. Является стресс-фактором для проверки участников на способность к критическому мышлению. Рекомендация: игнорировать».

Я уставился на эти строчки.

Он знал. Этот человек в капюшоне не просто решил все три загадки. Он разгадал саму суть теста. Его скрытую механику. Его цели.

Он понял, что тремор — ловушка. Понял, зачем я его ввёл. Понял, что нужно игнорировать.

И записал это — холодно, спокойно, без тени сомнения.

Как будто это было очевидно. Как будто любой на его месте сделал бы то же самое.

Но никто не сделал. Никто, кроме него.

Я перевернул лист, ища имя автора.

— Двуногий, — голос Фырка был изумлённым и даже немного испуганным. — Ого. Ого-го-го. А этот… он, кажется, не в твои игрушки играет. Он, кажется, играет в свои. И правила у него свои.

Фырк нашел фамилию раньше меня. В правом нижнем углу было нацарапано…

Раздражение медленно закипало где-то в районе солнечного сплетения.

Денис Грач.

Тот самый Денис Грач, который дважды отказался от моего приглашения. Который писал вежливые письма про «семейные обстоятельства» и «невозможность покинуть Владивосток».

Который заставил меня предложить оплатить все расходы на дорогу и проживание. И всё равно отказался.

А теперь он здесь. В капюшоне, скрывающем лицо.

Какого чёрта?

Я снова посмотрел на схему.

Он не просто разгадал ловушку. Он засёк время, когда она была активирована. С точностью до секунды. Кто вообще так делает?

Вскрыл мою методику, как консервную банку. Проанализировал цели теста, понял его механику, предугадал мои действия.

Это было… неприятно. Очень неприятно.

Как будто кто-то подглядывал за тобой в замочную скважину всё время, пока ты думал, что один в комнате. И твои мысли — не твои.

— Ты злишься, — голос Фырка был осторожным. — Я вижу, как у тебя желваки ходят. Это… странно. Обычно ты радуешься, когда находишь таланты. Прыгаешь до потолка, образно выражаясь.

— Я не злюсь. Я… насторожен.

— Это одно и то же, только звучит благороднее. Как «стратегическое отступление» вместо «бегство».

— Нет, не одно и то же. Злость — это эмоция. Слепая, иррациональная, бесполезная. Настороженность — это инстинкт, который спасал наших предков от саблезубых тигров и ядовитых змей. И мой инстинкт сейчас кричит что с этим Грачом что-то не так.

Если он такой гений — зачем маскарад? Зачем ложь про «семейные обстоятельства»? Зачем капюшон, скрывающий лицо, будто он преступник в розыске или жертва какого-нибудь скандала? Зачем три часа неподвижности в углу, когда все остальные метались по залу, опрашивали пациентов, собирали данные?

Люди прячутся по одной из двух причин. Либо им есть что скрывать — какую-то тайну, которая разрушит их репутацию или карьеру. Либо они играют в какую-то игру — манипулируют, плетут интриги, преследуют цели, о которых никто не догадывается.

В обоих случаях — это повод для беспокойства.

Я ненавижу манипуляторов. Всегда ненавидел. В медицине нет места для таких игр. Здесь на кону — жизни. Реальные человеческие жизни, а не фишки в казино.

— Илья? — голос Шаповалова вырвал меня из размышлений. — Ты в порядке? Стоишь над этим листком уже минуты три, не мигая. Как будто призрака увидел. Или счёт за коммунальные услуги.

Я поднял голову. Шаповалов, Кобрук и барон стояли полукругом, глядя на меня с разной степенью любопытства.

— Это отчёт того, в капюшоне, — сказал я, протягивая им лист. — Взгляните сами.

Они склонились над схемой.

— Мать честная, — Шаповалов присвистнул, и в его голосе было что-то похожее на благоговение. — Он всё разложил. Все три болезни. Нулевые пациенты. Механизм распространения. И даже твою ловушку с тремором раскусил. Илья, это… это впечатляет.

— Впечатляет — не то слово, — Кобрук покачала головой. — Это пугает. Посмотрите на точность. Он засёк время активации тремора до секунды. Кто так делает? Робот?

— Или очень, очень внимательный человек, — барон забрал лист и поднёс ближе к глазам. — Кто это? Грач… Денис Грач. Из Владивостока? Тот самый, о котором вы упоминали?

— Тот самый, — я кивнул, забирая лист обратно. — Который дважды отказывался приехать. Писал про деньги, про семью, про невозможность покинуть город.

— Но он здесь, — Шаповалов нахмурился. — Как так? Передумал в последний момент?

— Или изначально собирался приехать, — Кобрук посмотрела на меня. — А отказы были… частью игры?

Вот именно. Частью игры. Проверкой — насколько далеко я готов зайти, чтобы его заполучить.

— Вот это, — я сложил лист и убрал в карман, — я и собираюсь выяснить. Рано или поздно.

— А вот теперь совсем другое дело, — Фырк хихикнул. — У тебя сейчас лицо охотника, который наконец нашёл достойную добычу. Это немного пугает.

— Я такой какой я есть, Фырк.

— Нет, серьёзно. Ты злишься на него, но при этом восхищаешься. Это забавное сочетание.

Я оставил его фразу без ответа.

Через полчаса главная аудитория Диагностического центра гудела, как растревоженный улей.

Девяносто пять человек сидели на своих местах, вцепившись в подлокотники кресел. Три часа симуляции выжали из них все соки, выкрутили нервы, как мокрое бельё. Некоторые выглядели так, будто не спали неделю.

И все они смотрели на пустую сцену. Ждали.

Я стоял за кулисами, собираясь с мыслями. Через несколько минут мне предстояло выйти туда и объяснить — почему одни прошли, а другие нет.

Это было сложнее, чем ставить диагнозы. Диагнозы — это логика, факты, данные. Их можно объяснить или доказать. Ну или на крайний случай продемонстрировать.