— Тогда что значит «актриса»? — барон смотрел на меня непонимающе.

Я посмотрел на экран. На Алину, которая лежала с закрытыми глазами, держа Лескова за руку. На её бледное лицо, на тёмные волосы на белой подушке, на повязки, закрывающие раны.

— Это значит, — сказал я медленно, — что Грач увидел то, чего пока не видят остальные. То, что должна была увидеть команда. То, ради чего я и выбрал этот случай для финала.

Пауза.

— Молодец, Грач. Хороший глаз.

Грач хмыкнул — то ли довольно, то ли презрительно. Я кивнул на экран.

— Семён уже близко. Посмотрите на него. На то, как он смотрит. Он почти понял. Ещё немного — и дойдёт сам.

Семён встал со стула.

Его ноги были как ватные. Сердце колотилось так громко, что он боялся — все услышат. Руки слегка дрожали, и он сжал их в кулаки, чтобы скрыть дрожь. Нервничал.

Он знал, что должен сделать. Знал — и боялся.

Потому что если он прав… если его догадка верна… то всё, что они делали последние два часа — бессмысленно. Все споры, все анализы, все теории — пустая трата времени.

И если он неправ… если ошибается… то он сейчас совершит непростительную глупость.

Но он должен был проверить.

Должен. Семён сделал шаг к кровати. Потом ещё один. И ещё.

Зиновьева и Тарасов не обратили на него внимания — они сидели в своих углах, погружённые в собственные мысли. Остальные члены команды тоже не смотрели — устали, разочаровались, потеряли интерес.

Только Коровин — старый, молчаливый Коровин — проводил его взглядом.

Семён подошёл к тумбочке у кровати. Деревянная, с выдвижным ящиком. Стандартная больничная мебель.

Он потянулся к ящику.

— Эй! — голос Алины прорезал тишину палаты. — Что вы делаете? Это мои личные вещи! Вы не имеете права рыться в моих вещах без разрешения!

Семён не обернулся. Выдвинул ящик.

Книга. Какой-то любовный роман с полуобнажённой парой на обложке. Телефон в розовом чехле с блёстками. Расчёска. Гигиеническая помада. Пачка салфеток. Маленькое зеркальце.

Ничего необычного. Ничего подозрительного.

— Величко! — Лесков схватил его за плечо, развернул к себе. Его лицо было красным от злости. — Ты слышишь? Это нарушение прав пациента! Я буду жаловаться! Я…

— Отпусти, — голос Семёна был тихим, но твёрдым.

— Что?

— Отпусти мою руку. Сейчас.

Что-то в его голосе заставило Лескова отшатнуться. Он отпустил плечо Семёна, отступил на шаг.

Семён задвинул ящик. Огляделся.

Сумка. Большая кожаная сумка у стены, под вешалкой. Далеко от кровати — метра три, не меньше. Туда Алина не могла бы дотянуться, не вставая.

Значит — не там.

Где ещё?

Постель.

Семён посмотрел на кровать. Простыня, одеяло, подушка…

Подушка, которую Алина так старательно придерживала левой рукой, как будто защищая что-то.

— Что вы делаете? — голос Алины изменился.

Семён посмотрел на неё. Её глаза были широко открыты — и в них было что-то новое. Не страх и боль. Что-то холодное, настороженное.

— Зачем вы…

Семён не дал ей договорить.

Он шагнул вперёд. Протянул руку. И рывком откинул край подушки.

На белой простыне, под самым краем подушки, там, где её скрывала рука Алины, лежал шприц.

Обычный одноразовый шприц. Десять миллилитров. Без упаковки. Грязный — на пластике виднелись какие-то пятна, разводы.

И внутри — мутная желтоватая жижа. Густая, неоднородная, с какими-то вкраплениями. Что-то похожее на гной.

Или на что-то хуже.

Семён смотрел на этот шприц, и в его голове всё встало на свои места. Все кусочки головоломки — странная локализация, странная флора, странное поведение — сложились в одну страшную картину.

Три клиники отказались от неё. Теперь Семён понимал — почему. Они поняли. Поняли — и не захотели участвовать в этом безумии.

— Это… — голос Зиновьевой дрогнул. Она подошла ближе, смотрела на шприц широко открытыми глазами. — Это что такое?

Тарасов тоже подошёл. Его лицо было бледным, осунувшимся.

— Твою мать, — выдохнул он.

И тут Алина закричала.

Нет — не закричала. Завизжала. Пронзительно, истошно, так, что у Семёна заложило уши.

— Он меня ударил!

Её голос взлетел до ультразвука.

— Уберите его! Он маньяк! Он бил меня! Он хотел меня изнасиловать!

Она забилась на кровати, срывая с себя повязки. Её руки рвали бинты, сдирали пластыри. Кровь — настоящая, алая, яркая — брызнула на простыню, на её руки и лицо Лескова, который стоял рядом в полном ступоре.

— Спасите меня! — она кричала, и её голос был голосом жертвы, невинной страдалицы. — Помогите! Он монстр! Чудовище! Он напал на меня!

Из «хрупкой девочки» она превратилась в фурию.

Алина визжала так, что у Семёна заложило уши.

Не кричала, а именно визжала. Пронзительно, истошно, на одной ноте, которая вгрызалась в мозг и отключала способность думать. Её руки метались по воздуху, сдирая повязки, разбрасывая бинты, царапая собственное лицо.

— Насильник! — голос взлетел до ультразвука. — Он хотел меня убить! Спасите! Кто-нибудь!

Кровь. Везде была кровь. Алая, яркая. Она текла по её рукам, капала на белую простыню, брызгала на лицо Лескова, который стоял рядом в полном ступоре.

И тут Лесков очнулся.

Его лицо исказилось яростью. Он развернулся к Семёну, и в его глазах было что-то первобытное. Не врач смотрел на коллегу — самец защищал свою самку.

— Ты! — он бросился вперёд, схватил Семёна за грудки, встряхнул так, что у того лязгнули зубы. — Ты, псих! Что ты с ней сделал⁈ Не трогай её!

Семён не сопротивлялся. Просто стоял, сжимая в руке шприц с грязной желтоватой жижей, и смотрел на Лескова спокойными глазами.

Это спокойствие было страшнее любой агрессии.

— Убери руки, — голос Семёна был ровным, почти скучающим. — Ты мешаешь.

— Я тебя уничтожу! — Лесков тряс его, как тряпичную куклу. — Ты напал на пациентку! При свидетелях! Твоя карьера закончена! Я лично…

— Лесков, отпусти его.

Голос Зиновьевой был холодным и острым, как скальпель. Она стояла у стены, скрестив руки на груди, и смотрела не на Семёна, а на кровать. На Алину, которая продолжала визжать, но уже тише, словно выдыхаясь.

— Ты что, не видишь⁈ — Лесков обернулся к ней. — Он напал на неё! Он…

— Я вижу шприц, — Зиновьева кивнула на руку Семёна. — И я хочу знать, что в нём. Прежде чем делать выводы.

— Какая разница, что в нём⁈ Он рылся в её вещах! Он…

— Отпусти. Его.

На этот раз в голосе Зиновьевой было что-то такое, от чего Лесков невольно разжал пальцы. Он отступил на шаг, всё ещё тяжело дыша, всё ещё готовый броситься снова.

Семён поправил халат. Спокойно, не торопясь. Как будто ничего не произошло.

А потом двери палаты распахнулись.

Илья вошёл первым. За ним следом двое охранников барона в чёрных костюмах. Хаос мгновенно стих.

Алина перестала визжать. Её глаза метнулись к двери, оценили обстановку и она снова стала жертвой. Хрупкой, испуганной, беззащитной. Слёзы потекли по щекам, губы задрожали.

— Он… он напал на меня… — её голос был слабым, надломленным. — Этот человек… он хотел…

— Тихо, — Илья поднял руку.

Одно слово. Одно движение. И в палате воцарилась тишина.

Он обвёл взглядом присутствующих. Семёна со шприцем. Лескова с перекошенным лицом. Зиновьеву у стены. Тарасова, который стоял в углу и молчал. Коровина, который сидел на стуле и смотрел на всё это с выражением человека, наблюдающего за интересным спектаклем. Ордынскую, которая прижимала ладони к щекам.

И Алину, которая лежала на кровати, залитая кровью, с растрёпанными волосами и глазами затравленного зверька.

— Величко, — Илья кивнул Семёну. — Докладывай.

Лесков дёрнулся вперёд.

— Какой ещё «докладывай»⁈ Этот маньяк…

— Молчать.

Голос Ильи не был громким. Но в нём было что-то такое, от чего Лесков захлопнул рот и отступил назад. Как собака, которую хозяин осадил одним взглядом.