Это был другой мир. Не сияющие коридоры нового корпуса с современным оборудованием и вежливым персоналом. Здесь — обшарпанные стены, мигающие лампы, очереди у кабинетов, измотанные медсёстры, которые не спали уже вторые сутки.

Пятеро финалистов стояли передо мной в холле приёмного отделения.

Они ждали награждения, а получили новое испытание.

— Добро пожаловать на этап «Гран-при», — я обвёл их взглядом. — Вы доказали, что умеете решать загадки в тепличных условиях. Красивые случаи. Интересные диагнозы. Время на размышление. Команда поддержки.

Я сделал шаг в сторону.

— Теперь я хочу видеть, как вы работаете в реальности.

За моей спиной находились двери приёмного отделения. Закрытые, но за ними уже слышался шум. Голоса. Плач ребёнка. Чей-то пьяный мат. Грохот каталки.

— Это Муромская центральная, — продолжил я. — Обычная городская больница. Не элитный центр. Не частная клиника. Место, где работают обычные врачи с обычными пациентами. С нехваткой персонала, с устаревшим оборудованием, с бесконечным потоком людей, которым нужна помощь.

Зиновьева нахмурилась. Это было не то, чего она ожидала.

— Ваше задание простое, — я скрестил руки на груди. — Отработать смену. Двадцать четыре часа. Как обычные дежурные врачи. Принимать пациентов. Ставить диагнозы. Назначать лечение. Справляться с тем, что подбросит жизнь.

— Это… — Тарасов откашлялся. — Это несколько отличается от того, что мы делали раньше.

— Именно. Раньше вы решали головоломки. Теперь будете работать.

Коровин хмыкнул.

— Старая добрая «земля», — его голос был скрипучим, но в нём слышалось что-то похожее на одобрение. — Давненько я не работал на приёме.

Ординаторская была уже вторым домом. Она была все пропитана… временем.

Не тем временем, которое измеряется часами и минутами. Другим — тяжёлым, спрессованным временем человеческих судеб. Здесь пили чай поколения лекарей. Плакали, получив первого умершего пациента. И конечно, смеялись после удачных операций. Засыпали на продавленных диванах после суточных дежурств.

Стены помнили всё.

Я сидел за столом, заваленным личными делами. За окном серел зимний Муром — низкое небо, голые деревья, редкие прохожие, спешащие по своим делам. Обычный день обычного города. Никто там, за окном, не знал, что здесь, в этих стенах, сейчас решаются чьи-то судьбы.

Пять папок. Пять человек. Пять историй.

Я открыл первую — Зиновьева. Фотография: холодные глаза, поджатые губы, идеальная причёска. Доктор наук, автор тридцати двух публикаций, специалист по редким аутоиммунным заболеваниям. Блестящий послужной список, безупречная репутация.

И абсолютная неспособность работать с живыми людьми.

— Двуногий, — Фырк материализовался на стопке бумаг, свернувшись калачиком. — Ты опять копаешься в чужих биографиях с видом инквизитора, читающего признания еретиков.

— Я изучаю материал.

— Ты ищешь слабости. Это разные вещи.

— Это одно и то же. Слабости — часть материала.

Дверь скрипнула.

Шаповалов вошёл тяжело, как человек, несущий невидимый груз. Он выглядел плохо — хуже, чем я его когда-либо видел. Даже его заточение, не так сильно подкосило. Красные глаза с сеткой лопнувших капилляров. Небритые щёки. Руки, которые он сразу сунул в карманы халата, но я успел заметить мелкую дрожь.

Он не спал. Возможно, не одну ночь.

— Игорь Степанович, — я привстал. — Может, вам стоило взять отгул?

Он усмехнулся горько и криво. Опустился на стул напротив меня, и стул жалобно скрипнул под его весом.

— Отгул? — его голос был хриплым. — Чтобы сидеть здесь же в больнице и думать, где я упустил момент, когда мой сын превратился в… это?

Он замолчал. Потёр лицо ладонями.

— Нет уж, — продолжил он глухо. — Работа лечит. Или хотя бы отвлекает.

Я не знал, что сказать. Да, Грач не простой человек. А тема отцов и детей, всегда… слишком щепетильна. Человек открывается тебе только если сам хочет. Сейчас тревожить его я не хотел. Пускай сам подумает и сделает выводы. А потом… уже с этими выводами… и будем работать.

— Я был у Мишки вчера, — Шаповалов смотрел в окно, избегая моего взгляда. — Он спрашивал про брата. Пришлось врать. Как будто чувствует.

Пауза.

— Врать собственному ребёнку, — он усмехнулся снова, ещё горше. — Вот до чего дошло. Мастер-целитель Шаповалов, гроза ординаторов, врёт шестилетнему мальчику, потому что правда… правда его сломает.

Я молчал. Иногда молчание — единственное, что можно предложить.

— Ладно, — Шаповалов встряхнулся, словно сбрасывая с плеч невидимую тяжесть. — Хватит лирики. Кого ты отобрал в свой спецназ? Рассказывай.

Он кивнул на папки.

— Пятеро, — я придвинул к нему первую папку. — Каждый со своими тараканами.

— Начни с главного таракана.

— Зиновьева.

Шаповалов открыл папку, пробежал глазами.

— Доктор наук, — он хмыкнул. — Впечатляет. И что с ней не так?

— Академический сноб. Знает всё, что написано в книгах. Цитирует статьи на память. Может часами рассуждать о патогенезе редких васкулитов.

— Но?

— Но боится запачкать руки. Для неё пациент — это набор симптомов, а не человек. Она брезгует. Физически брезгует прикасаться к больным.

Шаповалов присвистнул.

— В приёмном покое? Ей придётся не просто запачкать руки, а искупаться в дерьме. В буквальном смысле. Сломается?

— Или сломается, или закалится, — я пожал плечами. — Мне нужен её мозг. Но без её гонора. Она же еще и стремится к лидерству.

— Жёстко.

— Я знаю.

Он отложил папку, взял следующую.

— Тарасов. Военный хирург, — он читал вслух. — Три года на границе. Боевые награды. Ого. Серьёзный парень.

— Хирург войны, — я кивнул. — Видит цель — не видит препятствий. Режет отлично. Под огнём не дрогнет.

— Но?

— Но в диагностике иногда лучше подождать, чем резать. А он не умеет ждать. Для него любая проблема — гвоздь, а он — молоток.

Шаповалов покачал головой.

— Опасно. Такие калечат не меньше, чем спасают. Ему придётся научиться убирать скальпель в карман.

— Именно.

Третья папка.

— Коровин, — Шаповалов улыбнулся, увидев фотографию. — Старый хрыч. Я его помню. Он ещё жив?

— Жив и бодр. Дед-колдун, почти буквально. Интуиция звериная. Диагнозы ставит по запаху, по цвету кожи, по тому, как человек дышит.

— Старая школа.

— Очень старая. Протоколы презирает. Документацию считает бумажной волокитой. В современной клинике его засудят за первый же «диагноз по запаху».

Шаповалов хмыкнул с явным одобрением.

— Наш человек. Я сам такой был, пока меня жизнь не обломала. Тебе придётся его учить документации, — он помолчал. — Или найти ему секретаря, который будет записывать за ним.

— Ага. Откроем ставку специально под это дело. Записывать и кофе приносить. И будет он у нас — барон Коровин.

Четвёртая папка.

— Ордынская, — Шаповалов нахмурился. — Молодая. Двадцать шесть лет. Это не мало для такого уровня?

— Не мало. Она талантливая. Эмпат от природы. Чувствует боль пациентов, как свою собственную.

— Это же хорошо?

— Это хорошо, пока не выгоришь. А она выгорит за месяц, если не научится ставить блок. Сейчас она — святая простота. Хочет всех спасти, всем помочь, всех пожалеть.

— Такие нужны, — Шаповалов сказал это тихо, почти себе под нос. — Чтобы мы совсем в циников не превратились. Но ты уверен что она нужна именно в твоем центре?

— Меня привлекла не её способность сопереживать, а её Искра, — качнул головой я.

— А что с ней не так? — вскинул брови Шаповалов.

— Там лучше показывать, чем рассказывать, — усмехнулся я. — Если в двух словах, то она очень сильна. Боюсь, что она даже сама не подозревает насколько.

Я и Фырк видели это по ее ауре с первого дня. Это было понятно по необычному для ауры фиолетовому свечению, которое весьма сложно разглядеть. Сложно, но мы все же смогли.