При моём появлении он поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на вызов.

— Мастер Разумовский, — он отложил планшет. — Я вас ждал.

— Как самочувствие?

— Терпимо. Голова ясная, судорог нет, — он помолчал. — Слышал, что КТ ничего не показало. Никакой инсулиномы.

— Верно.

— Я так и думал, — в его голосе появились нотки самодовольства. — Слишком очевидная версия. Я тут ещё поизучал вопрос…

Он потянулся к планшету и открыл какую-то страницу.

— У меня есть три альтернативные гипотезы. Первая — гликогеноз первого типа. Это наследственное заболевание, при котором печень не может нормально высвобождать глюкозу. Отсюда — гипогликемии натощак.

Я молча слушал, скрестив руки на груди.

— Вторая версия, — он перелистнул страницу, — тяжёлая форма демпинг-синдрома. Возможно, у меня была недиагностированная язва, которая зарубцевалась сама, но оставила после себя нарушение моторики желудка. Отсюда — резкие выбросы инсулина после еды и последующие гипогликемии.

— А третья?

— Третья — аутоиммунный инсулиновый синдром. Редкая штука, но я нашёл несколько описанных случаев. Организм вырабатывает антитела к инсулину, которые сначала связывают его, а потом резко высвобождают. Получаются волны гипогликемии.

Он смотрел на меня с ожиданием — как студент, который выучил билет и ждёт похвалы от экзаменатора.

— Впечатляющая работа, — сказал я ровным тоном. — Вы действительно много изучили.

Он чуть приосанился.

— Но все три версии неверны.

Улыбка застыла на его лице.

— Почему?

— При гликогенозе первого типа, — я начал загибать пальцы, — была бы увеличена печень. Гепатомегалия — обязательный признак. Я вас осматривал — печень в норме. Кроме того, гликогеноз проявляется в детстве, а не в тридцать восемь лет.

Он открыл рот, чтобы возразить, но я продолжил:

— При демпинг-синдроме приступы были бы чётко связаны с приёмом пищи. Через двадцать-тридцать минут после еды — как по часам. А у вас гипогликемии случаются спонтанно, в любое время суток. Последний приступ был утром, натощак. Это исключает демпинг.

— Но аутоиммунный синдром…

— Аутоиммунный инсулиновый синдром, — перебил я, — дал бы повышенный уровень инсулина в крови. Очень высокий, в десятки раз выше нормы, потому что антитела связывают инсулин и не дают ему работать. Организм компенсаторно вырабатывает ещё больше. А у вас инсулин — четырнадцать единиц. Норма. Никакого повышения.

Я сделал паузу.

— Кроме того, ни одна из ваших версий не объясняет боли в животе, нестабильное давление и субфебрильную температуру. Вы сосредоточились на гипогликемиях и проигнорировали остальные симптомы. Это ошибка.

Владислав молчал. Его лицо покраснело — не от смущения, от злости. Я видел, как напряглись его челюсти, как сжались кулаки на одеяле.

Он не привык быть неправым. Не привык, чтобы кто-то разбивал его теории так легко и методично. В его мире он всегда был самым умным в комнате.

А сейчас — не был.

— Тогда что это⁈ — он почти выкрикнул. — Если не инсулинома, не гликогеноз, не демпинг, не аутоиммунный синдром — тогда что⁈ В интернете врут по вашему?

— Не всему, что написано в интернете нужно верить. Я работаю над диагнозом, — сказал я спокойно. — Но мне нужна ваша помощь.

— Моя помощь? — он фыркнул. — Я и так помогаю! Изучаю литературу, предлагаю версии…

— Мне нужна другая помощь. Мне нужна правда.

Он замер.

— Правда о чём?

Я подошёл ближе к кровати. Медленно, не торопясь. Как хищник, который загоняет добычу в угол.

— Владислав Андреевич, — мой голос стал тише, но жёстче. — Я просмотрел ваши анализы. Все. Включая электролиты.

Он нахмурился.

— И что?

— Калий повышен. Натрий понижен. Это не вписывается в картину чистой гипогликемии. Это указывает на проблемы с надпочечниками.

— Надпочечники? — он выглядел искренне удивлённым. — Но я же…

— Но при обычной надпочечниковой недостаточности не бывает таких тяжёлых гипогликемий, — продолжил я, не давая ему перебить. — До судорог и комы. Значит, есть что-то ещё. Что-то, что вы мне не рассказываете.

— Я рассказал всё!

— Нет. Не всё.

Я смотрел ему прямо в глаза. Он отвёл взгляд первым.

— Барон упоминал, что вы увлекаетесь «биохакингом», — сказал я. — «Оптимизацией организма». Что именно вы принимаете?

— Ничего особенного, — он пожал плечами, но я заметил, как дёрнулся уголок его рта. — Витамины. Омега-3. Магний. Стандартный набор.

— И всё?

— И всё.

Он врал. Я видел это так же ясно, как вижу монитор с его показателями. Напряжённые плечи, бегающий взгляд, слишком быстрый ответ.

— Владислав Андреевич, — я наклонился ближе. — Я пытаюсь спасти вам жизнь. Следующий приступ может убить вас. Или оставить овощем. Каждая гипогликемическая кома — это тысячи погибших нейронов, которые никогда не восстановятся. Если вы что-то скрываете — сейчас самое время рассказать.

— Да я же говорю — ничего! — он вспылил. — Я лучше вас знаю свой организм! Я постоянно прохожу чекапы, слежу за здоровьем! Даже во время моих командировок в Маньчжурию я всегда находил время на обследования в местных клиниках!

Он осёкся. Я замер. Командировки. В Маньчжурию.

Барон говорил, что Владислав работает на удалёнке. Что у него жена и ребёнок. Что его работа — анализ данных, цифры и графики. Какие командировки? Куда? Зачем?

— Командировки? — я медленно выпрямился. — Насколько я знаю, ваша работа не предполагает частых поездок. Финансовый аналитик на удалёнке. Какие командировки в Маньчжурию? Как часто?

— Это… это не имеет отношения к делу, — он отвёл глаза. — Мы тут мою болезнь обсуждаем, а не мой рабочий график.

— Это имеет прямое отношение к делу.

Я шагнул ещё ближе. Он инстинктивно вжался в подушки.

— Как часто вы летаете?

— Какая разница⁈

— Как часто?

Пауза. Долгая, тяжёлая пауза.

— Каждый месяц, — выдавил он наконец. — Последние полгода. Ну и что?

Каждый месяц. В Маньчжурию. Регион, граничащий с Китаем и Кореей. Регион, известный своими… возможностями. Нелегальными клиниками, экспериментальными препаратами, процедурами, которые запрещены в цивилизованном мире.

Биохакинг. «Оптимизация организма». Кусочки головоломки начали складываться.

— То, что о таких вещах нужно говорить лечащему лекарю сразу, — я почти прорычал. — Особенно когда речь идёт о регулярных поездках в Маньчжурию.

Я смотрел ему прямо в глаза. Он побледнел — резко, как будто из него выкачали кровь.

— Я знаю, что с вами, Владислав, — сказал я тихо, но с ледяной уверенностью. — И я догадываюсь, что именно вы делаете в своих «командировках».

Его глаза расширились. В них был страх — настоящий, животный страх человека, которого поймали за руку.

— Вы… вы не сможете этого доказать… — прошептал он.

— Мне не нужно ничего доказывать, — ответил я, не отводя взгляда. — Я не следователь. Я ваш лекарь. И моя задача — не посадить вас в тюрьму, а спасти вам жизнь. Но для этого мне нужна правда.

Он молчал, вцепившись в одеяло побелевшими пальцами.

Я придвинул стул и сел напротив него. Медленно, не торопясь. Как будто у нас впереди вечность. Как будто за стеной не пищат мониторы других пациентов, не снуют медсёстры, не крутится бесконечная карусель больничной жизни.

— Давайте сложим два и два, Владислав Андреевич, — начал я, и мой голос звучал почти мягко. Почти. — У вас симптомы тяжелейшей гипогликемии. Судороги, потеря сознания, нейрогликопения. Классическая картина избытка инсулина в крови. Но инсулиномы нет — мы это проверили. КТ чистое, уровень эндогенного инсулина в норме.

Он слушал, не перебивая. Не пытался спорить, не выдвигал новые теории из интернета. Просто слушал, и с каждым моим словом его плечи опускались всё ниже.

— Одновременно, — продолжил я, — у вас есть электролитные нарушения. Гипонатриемия — натрий сто тридцать два при норме от ста тридцати шести. Гиперкалиемия — калий пять и восемь при норме до пяти. Эта комбинация кричит о надпочечниковой недостаточности. О болезни Аддисона или чём-то похожем.