Лесков чуть наклонился вперёд.

— А внуки у вас есть? Рыбачить с ними ходите?

— Есть, двое. Пацаны бестолковые, им бы только в телефонах своих сидеть. Но младший, Пашка, тот ничего. Прошлым летом брал его на реку — понравилось ему. Говорит, дед, научи меня…

Барон присвистнул.

— Хитрый ход, Разумовский. Очень хитрый.

Я повернулся к нему.

— О чём вы?

— Вы дали Лескову именно ту задачу, где его эмпатия — это единственный инструмент. Где нужно не диагнозы ставить, а человека разговорить. Проверяете его снова?

Я молча кивнул.

Рогожин продолжал диктовать список анализов уже минут пятнадцать.

Семён сидел у кровати пациента и слушал — не Рогожина, а Михаила Степановича. Так звали мужчину с химзавода. За последние полчаса Семён узнал о нём больше, чем Рогожин узнает за все свои сканирования.

Два года на заводе. Работа с растворителями и красками без нормальной защиты. Первые симптомы появились через полгода — сначала слабость, потом боли в суставах, потом сыпь. Лекари разводили руками, назначали витамины и отправляли домой.

— … и ещё проверим щитовидку, — голос Рогожина гудел на заднем плане. — Мало ли, вдруг аутоиммунный тиреоидит. И почки заодно, раз уж делаем полное обследование.

Михаил Степанович посмотрел на Семёна с тоской.

— Сынок, а это всё обязательно? Меня уже столько раз проверяли — и кровь брали, и сканировали, и чего только не делали. Толку никакого.

— Потерпите немного, — Семён положил руку ему на плечо. — Я кое-что проверю и вернусь.

Он поднялся и направился к двери. Рогожин даже не заметил — слишком увлёкся составлением списка.

В коридоре было тихо. Семён прислонился к стене и закрыл глаза на секунду.

Спорить с Рогожиным бесполезно. Он из тех людей, которые не слышат чужих аргументов. Для него существует только одно мнение — его собственное. Всё остальное — глупости провинциалов, которые не учились в столичной академии.

Ладно. Не хочешь слушать — не надо. Я просто поставлю диагноз раньше тебя. И тогда посмотрим, кто тут глупый провинциал.

Семён мысленно перебирал симптомы. Хроническое отравление промышленными токсинами — это первое, что пришло в голову. Но картина не совсем типичная. Боли в суставах слишком сильные, слишком симметричные. И сыпь… сыпь появляется волнами, а не постоянно.

Что если это не просто отравление? Что если токсины запустили аутоиммунный процесс?

Он вспомнил лекцию Ильи — одну из многих, которые тот читал по вечерам в ординаторской. «Иногда внешний фактор становится триггером. Инфекция, травма, отравление — и иммунная система сходит с ума. Начинает атаковать собственный организм».

Ревматоидный артрит. Вот на что это похоже. Но не классический, а спровоцированный внешним воздействием.

Для подтверждения нужен специфический анализ. Не тот набор, который сейчас диктует Рогожин, — там будет ревматоидный фактор, но он не всегда показателен. Нужно что-то более точное.

Антитела к цитруллинированному виментину. Семён вспомнил это название из книги. Специфичный маркер ревматоидного артрита, особенно на ранних стадиях.

Он оттолкнулся от стены и быстро зашагал по коридору к центральной лаборатории.

Рогожин бы сейчас назначил тотальное сканирование всего организма. Потратил бы кучу денег и времени, чтобы получить гору данных, в которых потом сам же и утонул бы. А Илья учил по-другому. Экономить ресурсы. Бить точно в цель. Ставить гипотезу и проверять её максимально простым способом.

Один анализ. Если он прав — диагноз будет поставлен через пару часов. Если нет — он подумает ещё раз и проверит следующую гипотезу.

Лаборатория располагалась в конце коридора, за двойными дверями с табличкой «Только для персонала». Семён толкнул дверь и вошёл.

— Мне нужен иммуноферментный анализ на антитела к цитруллинированному виментину, — сказал он лаборантке. — Как быстро можно сделать?

— Часа два, если срочно.

— Срочно.

Он заполнил направление, расписался и вышел обратно в коридор.

Два часа. За это время Рогожин только начнёт своё «полное сканирование». А у Семёна уже будет ответ.

Он позволил себе лёгкую улыбку. Не злорадную — скорее удовлетворенную. Приятно было знать, что уроки Ильи не прошли даром. Что он научился думать, а не просто следовать протоколам.

Теперь оставалось только ждать. И надеяться, что он прав.

И Рогожин со своим «полным магическим сканированием» может идти лесом.

Семён шел обратно, когда услышал шум.

Не крик, скорее грохот. Что-то тяжёлое упало на пол. Потом приглушённые голоса, торопливые шаги, звук отодвигаемой мебели.

Он ускорил шаг. Звуки доносились из палаты Елены Ордынской — той самой целительницы-практика, которая работала чистой интуицией. Её палата была через два поворота от его собственной.

У двери уже собирались люди. Медсёстры, ассистенты, кто-то из участников, проходивших мимо. Сама Ордынская стояла в коридоре, прижав руки к груди. Её лицо было белым как мел.

— Что случилось? — Семён протиснулся через толпу.

— Я не понимаю! — голос Ордынской дрожал. — Он же актёр! Я его раскусила! Он сам признался!

— Кто признался? Что произошло?

— Пациент! То есть не пациент, а актёр! Я проверяла его Искрой, чувствовала, что что-то не так, что болезнь какая-то… ненастоящая. И он признался! Сказал, что играет роль, что я молодец, что прошла тест…

Из палаты донёсся хрип. Тяжёлый, булькающий, страшный.

Семён оттолкнул напарника Ордынской — тот стоял в дверях, парализованный ужасом — и вбежал внутрь.

На полу, между кроватью и стеной, лежал человек. Мужчина лет сорока, в больничной пижаме. Его тело выгибалось дугой, мышцы сводило жестокой судорогой. Изо рта шла пена — белая, густая. Глаза закатились, видны были только белки.

Это не игра и не часть сценария. Это настоящее.

Семён бросился к нему, опустился на колени рядом. Быстрый осмотр — то, чему учил Илья. «Первые тридцать секунд — самые важные. Смотри, слушай, оценивай».

Зрачки… сужены до размера булавочной головки. Почти не видно радужки — только чёрные точки.

Кожа… влажная, липкая от пота. Бледная с сероватым оттенком.

Слюноотделение… обильное, пена на губах смешивается со слюной, стекает по подбородку.

Мышечная ригидность… тело напряжено, как струна. Руки скрючены, пальцы сведены.

Классика. Учебник.

— Острое отравление фосфорорганикой! — он уже тянулся к экстренной укладке, висевшей на стене. — Холинергический криз! Нужен атропин!

Его пальцы нащупали знакомую коробку, рванули замок. Внутри — шприцы, ампулы, всё аккуратно разложено по ячейкам. Вот он, атропин. Антидот при отравлении фосфорорганическими соединениями.

Сейчас. Сейчас введём, и…

— Не трогай его.

Голос был тихим. Глухим. И абсолютно спокойным.

Семён замер с ампулой в руке.

В дверях палаты стояла фигура в тёмном капюшоне. Высокая, худая, неподвижная. Лица не видно — только тень под нависающим капюшоном. Как будто там вообще ничего не было. Как будто под тканью скрывалась пустота.

Грач.

— Ты ошибся, Величко, — он шагнул в палату. Шаги были бесшумными — как он это делал? — Это не отравление.

— Но симптомы… — Семён не отпускал ампулу. Рука дрожала, но он держал. — Миоз, гиперсаливация, мышечные судороги… Это классическая картина холинергического криза!

— Симптомы совпадают, — Грач подошёл ближе и опустился на колени рядом с ним. Теперь они были на одном уровне, но Семён всё равно не мог разглядеть лицо под капюшоном. — Но это не отравление.

Грач поднял голову. Капюшон повернулся в сторону угла потолка — туда, где была спрятана камера наблюдения. Семён даже не знал, что там камера, а Грач — знал. Откуда?

И Грач заговорил. Громко, чётко, обращаясь не к Семёну:

— Разумовский! Слышишь меня? Твой сценарий пошёл не по плану. У нас реальный пациент.

Шприц дрожал в руке.