Они были правы. Оба были правы. Я мог сколько угодно возмущаться, кричать о принципах, о справедливости, о чистоте идеи. Но реальность была проста и жестока: либо я уступаю — либо теряю всё.

Центр. Турнир. Команду. Мечту.

Всё, ради чего я работал эти месяцы.

— Ладно, — сказал я наконец. Мой голос был тихим, но твердым. — Ваша взяла. Возвращайте своего «идеалиста».

Барон выдохнул с облегчением. Журавлёв кивнул — медленно, понимающе.

— Только одного не пойму, — добавил я, поворачиваясь к ним. — На что он надеется? Я же его уже оценил. Видел, как он работает. Он не пройдёт дальше. Не с его… особенностями.

Штальберг пожал плечами.

— Может, ему просто нужна возможность. Шанс доказать, что ты ошибся.

— Я не ошибся.

— Тогда пусть провалится сам. Публично. На глазах у всех. Это будет даже лучше, чем отсев — он сам докажет, что не заслуживает места.

Я задумался. В этом была логика. Извращённая, но логика.

Ладно, Лесков. Хочешь второй шанс? Получишь. Но я буду смотреть за тобой. Очень внимательно.

Лесков приехал через час.

Он вошёл в аудиторию — неторопливо, уверенно, с лёгкой улыбкой на губах. Никакого следа от того потерянного, раздавленного человека, которого мы видели не так давно.

Это был другой Лесков. Победитель. Человек, который получил то, что хотел.

По залу прокатилась волна шёпота.

— Это же… Лесков?

— Его же отсеяли!

— Что он тут делает?

— Смотрите, он садится…

Лесков прошёл между рядами и занял свободное место в середине зала. Его лицо было спокойным, почти безмятежным. Он смотрел на сцену, на меня, и в его глазах я видел что-то похожее на торжество.

— Двуногий, — Фырк зашипел. — Он издевается. Прямо смотрит на тебя и издевается.

— Знаю, Фырк. Вижу.

Я поднялся на сцену. Нужно было объяснить ситуацию. Нужно было сохранить лицо — насколько это вообще возможно.

— Коллеги, — начал я, — по решению оргкомитета турнира…

Барон перехватил меня на полпути. Его рука легла на моё плечо, останавливая.

— Подожди, — он говорил быстро, почти шёпотом, его лицо было напряжённым. — Есть ещё одна вещь. О которой Журавлёв «забыл» упомянуть в спешке.

Я почувствовал, как что-то холодное пробежало по спине.

— Что ещё?

Барон сглотнул.

— Чтобы обеспечить «прозрачность и объективность» процедуры… министерство настояло на дополнительном условии.

— Каком?

Он помолчал. Его взгляд скользнул к дверям зала, где уже снова толпились журналисты с камерами.

— Турнир будет проходить под надзором прессы. Репортёры остаются. На всё время проведения второго этапа.

Несколько секунд я стоял неподвижно.

Пресса. Камеры. Журналисты. Каждый мой шаг, каждое решение, каждое слово — под прицелом объективов.

Вспышки камер ослепляли. Голоса журналистов сливались в неразборчивый гул. Журавлёв стоял посреди прохода с торжествующим видом, а Лесков сидел в зале и улыбался — той самой улыбкой победителя, которую я видел несколько минут назад.

Они думают, что загнали меня в угол.

Профессионально, методично, беспощадно. Использовали прессу как оружие, превратили мой турнир в цирк, заставили принять условия, которые противоречили всему, во что я верил.

Я стоял на сцене, чувствуя на себе взгляды. Тридцать пар глаз финалистов, десятки объективов камер, сотни невидимых зрителей, которые завтра прочитают об этом в газетах, увидят в новостях и интернете.

И в этот момент тишины посреди хаоса что-то щёлкнуло у меня в голове.

Холодная ярость.

Не горячая, импульсивная злость, которая затуманивает разум и толкает на глупости. Нет. Это было другое. Ледяное, расчётливое спокойствие хищника, который понял, что его пытаются загнать в ловушку.

Ах вот как… Решили ударить через прессу. Превратить всё в публичный скандал. Думаете, я испугаюсь? Думаете, буду оправдываться, извиняться, отступать?

Вы сами этого хотели. Вы сами выбрали поле боя.

— Двуногий! — голос Фырка был паническим, почти истеричным. — Это катастрофа! Абсолютная. Звони Императору! Немедленно! Один звонок — и этого замминистра вместе с его репортёрами отправят копать каналы в Сибирь! Или на рудники! Или ещё куда-нибудь, где холодно и неприятно!

— Тихо.

— Но…

— Помолчи, Фырк. Император — это крайняя мера. Последний патрон в обойме. Атомная бомба, которую можно использовать только раз.

— И что⁈ Это же идеальный момент для атомной бомбы!

— Нет. Я не буду тратить этот козырь на мелкую возню с обиженным мальчишкой и его дядей-чиновником. Пока я могу решать проблемы сам — я буду решать их сам. Это моё кредо. То, что отличает меня от всех этих… аристократов, которые при первой трудности бегут за помощью к папочке.

— Упрямец, — Фырк проворчал с неохотным уважением. — Безумный, самоуверенный упрямец. Ну, смотри сам. Только потом не жалуйся.

Я сделал шаг к трибуне. Журналисты притихли — почуяли, что сейчас произойдёт что-то интересное. Их камеры нацелились на меня, как стволы винтовок расстрельной команды.

На моём лице появилась улыбка. Та самая, которую Вероника называла «хирургической».

— Отлично! — мой голос разнёсся по залу, усиленный прекрасной акустикой нового корпуса. — Я рад приветствовать представителей прессы в нашем Диагностическом центре!

Несколько журналистов переглянулись. Один — пожилой, с седой бородкой и хитрыми глазами — даже опустил блокнот, явно не понимая, что происходит. Они готовились к оправданиям и панике. К попыткам выгнать их из зала. Не к радушному приёму.

Хорошо. Пусть теряются. Растерянный противник — слабый противник.

— Магистр Журавлёв, — я кивнул в сторону грузной фигуры, которая всё ещё стояла посреди прохода, — упомянул о прозрачности и объективности. Что ж, прекрасно. Я всегда считал, что медицина в нашей Империи страдает от излишней закрытости.

Журавлёв нахмурился. Он явно не понимал, к чему я веду.

— Пусть будет прозрачность, — продолжил я. — Пусть вся Империя посмотрит, как работают настоящие диагносты. Не по протоколам, которые устарели ещё до того, как высохли чернила. Вживую. С реальными пациентами, реальными ошибками и реальными победами.

Я обвёл взглядом зал — медленно, задерживаясь на отдельных лицах.

— Вы хотели шоу? Будет вам шоу.

Журналисты оживились. Тот, с седой бородкой, снова поднял блокнот и начал что-то строчить. Молодая женщина в первом ряду подалась вперёд, словно боялась пропустить хоть слово. Это было не то, чего они ожидали, но это было даже лучше. Скандал превращался во что-то большее. Во что-то, о чём можно будет писать неделями.

Я не дал им опомниться. Инициатива — ключ к победе. Пока противник растерян — нужно давить.

— Но прежде чем мы начнём, — мой голос стал жёстче, — я хочу, чтобы вы знали правду. Магистр Журавлёв упомянул жалобу, которая послужила основанием для его сегодняшнего визита. Так вот, я считаю, что вы имеете право знать, кто её написал.

Пауза. Я нашёл взглядом знакомое лицо в третьем ряду.

— Мастер Павел Лесков.

Он вздрогнул. Совсем чуть-чуть, едва заметно, но я увидел. Он не ожидал, что я назову его имя. Думал, буду юлить, скрывать, защищать его репутацию.

Плохо ты меня знаешь, мальчик.

— Мастер Лесков был участником первого этапа нашего турнира, — продолжил я, не сводя с него глаз. — Как и все остальные, он прошёл через симуляцию кризисной ситуации. И он был оценён по объективным критериям. И как большинство других он эту оценку не прошёл.

Я сделал паузу, позволяя словам впитаться.

— Не потому что он плохой лекарь. Нет. Мастер Лесков — прекрасный лекарь. Эмпатичный, внимательный, способный установить контакт с пациентом. Но наш турнир искал не просто хороших лекарей. Мы искали кризис-менеджеров. Людей, способных работать в условиях хаоса, принимать решения под давлением, видеть картину целиком, когда всё вокруг рушится. И этот тест Мастер Лесков не прошёл. Это его право — не справиться. И моё право — констатировать факт.