Шучу, конечно. В их профессионализме я не сомневался. И если уж они занимались спором, значит свои рутинные задачи уже выполнили.

— Игнат Семёнович, Игорь Степанович, — я кивнул обоим, стараясь сохранить нейтральное выражение лица. — Чем обязан?

— Чем обязан⁈ — Киселёв всплеснул руками так энергично, что полы его халата взметнулись, как крылья разгневанного пингвина. — Он ещё спрашивает! Игорь тут заявляет, что выиграл наш спор и требует с меня коньяк! Двадцатилетний «Арарат»! Целое состояние! А я даже не знаю, правда это или он блефует!

Шаповалов стоял рядом, засунув руки в карманы халата, и всем своим видом излучал спокойную уверенность. Уголки его губ подрагивали в едва сдерживаемой улыбке.

Он напоминал кота, который уже видит сметану на столе, но терпеливо ждёт официального разрешения её съесть. Знает, что получит своё, и наслаждается моментом ожидания.

— Илья, — он посмотрел на меня, и в его глазах плясали чёртики. — Скажи ему. Я же был прав, да? Разведение пробы?

Я посмотрел на одного, потом на другого.

Два взрослых мужика. Два уважаемых специалиста. Два руководителя, от решений которых зависят жизни сотен пациентов. И вот они стоят передо мной, как школьники перед учителем, ожидая вердикта по поводу пари на бутылку алкоголя.

Медицина — странная профессия. Мы каждый день имеем дело со смертью, с болью, с человеческими трагедиями. И именно поэтому так отчаянно цепляемся за любую возможность почувствовать себя живыми. За споры, за азарт, за маленькие победы, которые не имеют никакого отношения к работе.

Я понимал их.

Более того — я им завидовал. У меня за плечами две жизни, тысячи операций, десятки лет опыта. А такого азарта — детского, чистого, незамутнённого — я не испытывал уже очень давно.

Ладно. Пусть получат свой момент.

Я выдержал паузу — долгую, томительную, чисто для драматического эффекта. Киселёв подался вперёд, Шаповалов затаил дыхание. Где-то за углом звякнула каталка, прошаркали чьи-то шаги. Время словно замедлилось.

— Игорь Степанович абсолютно прав, — сказал я наконец.

Реакция была мгновенной.

— Что⁈ — Киселев уставился на меня, как на предателя родины. — Ошибка пробы? Разведение физраствором? Ты серьёзно⁈

— Абсолютно серьёзно.

Я сложил руки на груди, принимая позу лектора перед аудиторией. Если уж объяснять — то по всем правилам. Пусть поймут не только что, но и почему.

— Медсестра брала кровь из периферического катетера, в который шла инфузия. Стандартная процедура, делается сотни раз в день. Но есть нюанс — перед забором нужно слить первые десять-пятнадцать миллилитров, чтобы избавиться от разбавленной крови. Она этого не сделала. Или сделала недостаточно. Результат — проба оказалась разведена физраствором примерно в два раза.

Я сделал паузу, давая информации усвоиться.

— Гемоглобин семьдесят, эритроциты два с половиной миллиона — всё это артефакт. Цифры на бумаге, которые не имеют отношения к реальности. У пациентки не было никакой анемии. Её истинный гемоглобин — около ста тридцати, что является нормой для женщины её возраста.

Киселёв молчал, переваривая информацию. Я буквально видел, как шестерёнки крутятся в его голове, как он прокручивает в памяти всё, что знал о случае, пытаясь найти изъян в моей логике. И не находит.

— А симптомы? — спросил он наконец, и в его голосе была не агрессия, а искреннее любопытство. Профессионал задавал профессиональный вопрос. — Усталость, головокружение, одышка, бледность? Это же не выдумки. Она реально плохо себя чувствовала.

— Психосоматика, — ответил я. — На фоне хронического стресса и недосыпа. Женщина работала на двух работах, растила ребёнка одна, спала по четыре часа в сутки. Конечно, она чувствовала себя разбитой. Конечно, у неё кружилась голова и не хватало воздуха. Но это не анемия. Это истощение. Ей нужен был не гематолог, а отпуск.

Я помолчал, потом добавил:

— Плюс, возможно, начальная стадия надпочечниковой недостаточности — бледность кожи при нормальном гемоглобине, хроническая усталость, низкое давление. Но это уже другая история, требующая отдельного обследования. Главное — анемии не было. Лечить было нечего. А её месяц кололи железом, которое ей не требовалось. Которое, кстати, имеет свои побочные эффекты и может навредить при избыточном введении.

Шаповалов не выдержал. Он шагнул к Киселёву и хлопнул его по плечу — звонко, победоносно, с размаху.

— Вот видишь, Игнат! — в его голосе звенело торжество. — А ты — «скрытое кровотечение»! «Эрозия желудка»! Потом переключился на «холодовые агглютинины», когда Митрохин тебе наплёл! Гони коньяк! Двадцатилетний «Арарат», как договаривались! Отговорки не принимаются.

Киселёв не ответил. Он смотрел на меня — долго, пристально, изучающе. Как будто видел впервые. Или как будто пытался понять, как я устроен внутри.

Потом его лицо изменилось.

Раздражение, досада, уязвлённое самолюбие — всё это было там, но постепенно отступало, уступая место чему-то другому. Чему-то, что я не сразу распознал.

Профессиональное восхищение. Чистое, незамутнённое, искреннее.

— Чёрт возьми, Разумовский… — он покачал головой, и в его голосе не было злости. Была усталость, да. Была горечь проигрыша. Но была и честность человека, который умеет признавать поражение. — Это… это красиво. Признаю. Очень красиво.

Он провёл рукой по лицу, словно стирая остатки разочарования.

— Мы все искали сложные диагнозы. Редкие болезни. Экзотические синдромы. Каждый хотел блеснуть эрудицией, вспомнить что-нибудь из практики, что-нибудь такое, о чём другие забыли. А ответ был простым, как палка. Ошибка при заборе крови. Банальщина. Преаналитический артефакт, о котором нам рассказывали ещё на третьем курсе.

— Банальщина, которую все пропустили, — добавил я мягко. Мне не хотелось добивать его. Он и так получил достаточно. — В том и суть, Игнат Семёнович. Хороший диагност должен уметь видеть не только редкое, но и очевидное. Особенно когда очевидное маскируется под редкое. Мы так привыкли искать зебр, что забываем про лошадей.

— Философ, — буркнул Киселёв, но уголок его рта дёрнулся в подобии улыбки. — Молодой ещё философствовать. Ладно. Признаю поражение. Коньяк за мной.

Он повернулся к Шаповалову, и в его глазах мелькнул знакомый огонёк — тот самый азарт, который никуда не делся, просто сменил направление.

— Но пить будем вместе! Не думай, что я отдам тебе бутылку и уйду плакать в угол. И Разумовского позовём, — он кивнул в мою сторону. — Он это заслужил. Пусть объяснит нам, старым дуракам, как думать правильно.

— Договорились, — Шаповалов кивнул, и его улыбка стала теплее, дружелюбнее. Победитель мог позволить себе великодушие. — Сегодня вечером, после смены. У меня в кабинете.

Они направились по коридору, и я смотрел им вслед — двум немолодым мужчинам в белых халатах, которые шли бок о бок, всё ещё споря, всё ещё подначивая друг друга.

— Всё равно моя версия была логичнее, — донёсся до меня голос Киселёва. — Скрытое кровотечение — это классика. Это первое, о чём нужно думать.

— Логичнее, но не правильнее, — парировал Шаповалов. — А это, дорогой мой Игнат, главное. В медицине не дают баллы за красоту гипотезы. Дают баллы за правильный ответ.

— Философ хренов. Вы тут все философы развелись…

Их голоса затихли за поворотом.

Я остался стоять посреди коридора, и на моём лице, кажется, была улыбка. В прошлой жизни у меня не было таких моментов. Не было коллег, которые спорили бы из-за моих загадок. Не было наставников, которые приглашали бы на коньяк. Не было этого ощущения — быть частью чего-то большего, чем ты сам.

Я мысленно хмыкнул и двинулся дальше по коридору.

Коньяк подождёт. Сначала — Владислав.

Палата Владислава встретила меня знакомой картиной: пациент сидел на кровати, подпёртый подушками, с планшетом в руках. Капельница с глюкозой медленно капала в вену, поддерживая стабильный уровень сахара.