— Дьявол!

— Это все что есть… И что нам это даёт? Он всё равно умирает.

Я открыл рот, чтобы ответить…

И замер.

Кровь перестала течь.

Не постепенно — резко, как будто кто-то закрыл кран. Секунду назад она хлестала из горла алым потоком, а теперь… ничего. Только красная плёнка на губах и подбородке.

Пациент сделал судорожный вдох. Потом ещё один.

— Остановилось… — выдохнула Зиновьева. Она откинулась назад, прислоняясь к стойке регистрации. На её лице было облегчение. — Господи. Остановилось. Тромб?

Тарасов тоже расслабился. Вытер лоб тыльной стороной ладони, размазывая кровь.

— Фух. Пронесло. Видимо, сосуд затромбировался. Давление?

— Сто на семьдесят, — Зиновьева проверила тонометр. — Растёт. Стабилизируется.

— Ну слава богу. — Тарасов поднялся с колен, разминая затёкшие ноги. — Думал, потеряем.

Медсёстры начали вытирать пол. Кто-то уже тащил каталку, чтобы переложить пациента. Толпа зевак расходилась, разочарованная отсутствием трагического финала.

Все расслабились. Все, кроме меня.

Я смотрел на Вересова Андрея Михайловича, пятидесяти трёх лет, с протезом аорты и аорто-пищеводной фистулой. Смотрел на его лицо — бледное, но живое. На грудь, которая мерно поднималась и опускалась. На монитор, показывающий стабилизирующееся давление.

И чувствовал, как холод ползёт по позвоночнику.

— Двуногий, — Фырк сидел на моём плече, невидимый для остальных. — Почему у тебя такое лицо? Он же жив.

— Пока жив, — прошептал я одними губами.

— Что?

— Это не тромб.

— А что тогда?

Я не ответил.

Потому что я знал, что это. Читал о таком. Видел — один раз, в прошлой жизни, когда ещё был обычным хирургом в обычной больнице.

«Сигнальное кровотечение».

Первый эпизод массивной кровопотери из аорто-пищеводного свища. Он возникает, когда фистула прорывается в пищевод. Кровь хлещет фонтаном — как мы только что видели. Пациент теряет литры за минуты.

А потом кровотечение останавливается.

Само.

Не потому что фистула закрылась или организм справился. А потому что давление упало настолько, что кровь перестала проталкиваться через дырку. Образуется временный тромб — рыхлый, нестабильный, готовый разрушиться в любой момент.

«Сигнальная пауза».

Затишье перед бурей. Обычно длится от нескольких минут до нескольких часов. Пациент приходит в себя, давление стабилизируется, все думают, что опасность миновала.

А потом тромб срывается.

И второе кровотечение — финальное — убивает за секунды.

— Тарасов, — мой голос звучал странно даже для меня самого. Слишком ровно. Слишком спокойно. — Зиновьева. Никто не расходится.

Они обернулись ко мне. На их лицах было недоумение.

— Илья Григорьевич, он стабилен, — начал Тарасов. — Давление сто на семьдесят, пульс…

— Готовьте торакальную операционную.

— Что?

Я поднял руки. Они были в крови — от локтей до кончиков пальцев. Кровь Вересова Андрея Михайловича. Кровь, которой скоро станет ещё больше.

— Готовьте торакальную операционную, — повторил я. — Вызывайте сосудистых хирургов. Всех, кто есть. У нас максимум десять минут, прежде чем его сердце вылетит через глотку.

Тишина.

Все смотрели на меня. Тарасов, Зиновьева, Ордынская, медсёстры, санитары. Смотрели как на сумасшедшего. Как на человека, который видит призраков там, где их нет.

— Мастер Разумовский… — Тарасов шагнул ко мне. — Он стабилен. Кровотечение остановилось. Нужно просто подождать, понаблюдать…

— Нет времени ждать.

— Но…

— Это не тромб! — мой голос сорвался, впервые за всё это время. — Это сигнальная пауза! Временная закупорка на месте свища! Она держится минуты, максимум час! Когда она сорвётся — он умрёт раньше, чем вы успеете сказать «реанимация»!

Тарасов открыл рот.

И в этот момент пациент дёрнулся.

Его глаза распахнулись — широко, удивлённо. Рот открылся. Из горла вырвался хрип — мокрый, булькающий.

И кровь хлынула снова.

На этот раз её было больше.

Намного больше.

Операционная номер пять была залита холодным белым светом.

Семён стоял над раскрытой брюшной полостью Настасьи Андреевны и смотрел на то, что открылось его взгляду.

Это было похоже на поле боя.

Кишечник — раздутый, багровый, похожий на клубок толстых змей — мешал обзору, закрывая собой всё пространство. Где-то там, в глубине, под слоями жира и спаек, пульсировала забрюшинная гематома.

Она была огромной. Размером с два кулака, может, больше. И двигалась в такт сердцебиению, как живое существо. Как что-то злобное и голодное, готовое взорваться в любой момент.

Бомба с часовым механизмом. И таймер тикал.

— Давай, сынок, — голос Коровина донёсся откуда-то из тумана. Старик стоял напротив, по другую сторону операционного стола, и держал крючки-ранорасширители. Его руки сжимали металл мёртвой хваткой. — Не дрейфь. Глаза боятся, руки делают. Я держу, ты лезь.

Семён сглотнул.

Он знал, что нужно делать. Теоретически. Он читал об этом в учебниках, видел на операциях, слышал объяснения преподавателей. Но такую операцию еще не проводил.

Так. Доступ к аорте через забрюшинное пространство. Мобилизация двенадцатиперстной кишки. Выделение сосуда. Наложение зажимов.

Просто. На бумаге.

В реальности перед ним было месиво из крови, жира и воспалённых тканей, в котором он должен был найти тонкую нить аорты и не убить пациентку в процессе.

— Ретрактор, — сказал он. Голос не дрогнул. Удивительно. — Кишечник нужно отвести.

Медсестра Зинаида Петровна подала инструмент. Её лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию, но руки работали чётко. Профессионализм побеждал страх. Или, может, она просто решила, что раз уж влезла в это безумие, то нужно довести до конца.

Семён осторожно отвёл петли кишечника в сторону, открывая доступ к забрюшинному пространству.

Гематома пульсировала прямо перед ним. Тёмная, зловещая, похожая на огромный синяк под тонкой плёнкой брюшины.

— Вскрываю брюшину, — он взял скальпель. — Отсос наготове.

— Готов, — анестезиолог — тот самый, который грозился вызвать охрану — теперь стоял у изголовья с видом человека, смирившегося с судьбой. Он следил за мониторами, время от времени добавляя препараты в капельницу.

Семён сделал разрез.

Кровь хлынула сразу. Не фонтаном, но обильно. Тёмная, венозная, она заполняла рану быстрее, чем отсос успевал её откачивать.

— Больше отсоса! — он работал на ощупь, погружая руки в тёплую липкую жидкость. — Где-то здесь… должна быть…

Его пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Пульсирующее.

Аорта.

Он нащупал её. Толстую, как садовый шланг, трубку, которая несла кровь от сердца ко всему телу. Стенка была… неправильной. Не гладкой и упругой, как должна быть, а рыхлой, истончённой. Как мокрая папиросная бумага, готовая разорваться от малейшего прикосновения.

«Расслоение», — подумал он. — «Кровь затекла между слоями стенки и растянула её изнутри. Ещё немного — и…»

— Сосудистый зажим, — он протянул свободную руку. — Быстро.

Медсестра вложила зажим в его ладонь. Холодный металл, надёжная хватка.

Семён попытался завести инструмент за аорту.

Сосуд выскользнул.

Он попробовал снова. Ткани были слишком рыхлыми и скользкими от крови. Аорта уходила из-под пальцев, как живая, не давая себя поймать.

— Давление скачет! — голос анестезиолога сорвался на визг. — Сто шестьдесят на сто! Что вы там делаете⁈

«Гипертонический криз», — мелькнуло в голове. — «Стресс, боль, кровопотеря — организм выбрасывает адреналин. Давление растёт. А стенка аорты и так на пределе…»

— Снижай давление! — крикнул Семён. — Нитропруссид, быстро!

— Уже ввожу!

Поздно.

Он почувствовал это раньше, чем увидел. Под его пальцами что-то дрогнуло. Что-то… порвалось.

Аорта лопнула.

Кровь ударила фонтаном — вверх, в лицо, в потолок. Алая, горячая, она залила операционную лампу, забрызгала маски, потекла по халатам. Анестезиолог икнул от удивления.