Вдвоём они понеслись по коридору вдвое быстрее. Вот он лифт. А потом и родное отделение хирургии.

Двери оперблока распахнулись от удара каталки.

Дежурная медсестра Зинаида Петрова Сурикова — женщина лет пятидесяти с суровым лицом — подскочила со своего места, роняя журнал.

— Вы что творите⁈ Сюда нельзя без…

— Экстренная! — Семён задыхался, пот заливал глаза. — Расслоение аорты! Нужна операционная!

Медсестра бросила взгляд на каталку. На бледную, почти неподвижную старушку. На монитор, который Семён успел подключить по дороге — давление шестьдесят на ноль, пульс сто сорок, нитевидный.

— Операционные заняты, — она покачала головой. — ДТП на трассе, три тяжёлых. Все хирурги там. Ждите.

— Ждать⁈ — Семён почувствовал, как внутри что-то оборвалось. — У неё давление шестьдесят! Она умрёт через пять минут!

— Я вызову дежурного хирурга…

— Они все заняты, вы же сами сказали!

Зинаида Петровна развела руками. В её глазах было сочувствие, но и бессилие. Она не могла вытащить хирурга из операционной. Не могла создать лекаря из воздуха. Не могла ничего.

Семён смотрел на бабушку.

Она больше не стонала. Её лицо приобрело восковой оттенок, дыхание стало едва заметным. На мониторе пульс перескочил на сто пятьдесят, потом на сто шестьдесят — сердце отчаянно пыталось компенсировать потерю крови.

«Она умирает», — подумал Семён. — «Прямо сейчас. Прямо здесь. И я ничего не могу сделать».

Нет.

Мысль пришла откуда-то из глубины, из того места, где жил страх и неуверенность. Но сейчас там было пусто. Страх исчез. Остался только холодный, кристально чистый расчёт.

«Я могу. Я знаю анатомию. Я ассистировал на десятках операций. Проводил их сам. Я видел, как Илья делает невозможное».

— Разворачивай в пятую, — услышал он собственный голос. Почему-то спокойный.

Медсестра уставилась на него.

— Что?

— Пятая операционная. Свободна?

— Да, но…

— Разворачивай. Я буду оперировать.

Тишина.

Медсестра смотрела на него так, будто он внезапно заговорил на древнеегипетском. Коровин, стоявший рядом, присвистнул сквозь зубы.

— Ты… — медсестра сглотнула. — Семен… Шаповалов запретил вам самостоятельно проводить операции…

— У меня нет права? — Семён шагнул к ней, и что-то в его взгляде заставило её отступить. — А у неё есть право умереть в коридоре, потому что все заняты? Это нормально? Это по протоколу? Я хирург в конце концов…

— Я не могу пустить тебя в операционную…

— Можете, — он не отводил взгляд. — Готовьте набор для лапаротомии и сосудистые зажимы. Если она умрёт в коридоре — это будет на вашей совести. Если на столе — на моей.

— Парень дело говорит, — вмешался Коровин. Его голос был усталым, но твёрдым. — Я старый хрен, сорок лет в медицине. Видел всякое. И скажу тебе, дочка: эта бабулька не дождётся твоих занятых хирургов. Либо этот парень её режет, либо она умирает. Третьего не дано.

Медсестра переводила взгляд с одного на другого. Семён видел, как в её голове борются инструкции и здравый смысл, страх наказания и страх смерти пациента.

— Я… — она облизнула губы. — Если узнают…

— Узнают — отвечу я, — сказал Семён. — Вы выполняли мои указания под давлением. В пятую. Сейчас.

Секунда. Две.

Медсестра кивнула.

— Катите за мной.

Операционная была холодной и пустой.

Семён мылся у раковины, яростно надраивая руки щёткой.

— «Что я делаю?» — мысль мелькнула и исчезла. — «Без разрешения Шаповалова… Последствия могут быть весьма плачевными».

Но руки продолжали двигаться. Щётка, мыло, вода. Щётка, мыло, вода.

«Илья бы не остановился. Илья бы сделал».

За спиной слышалась суета. Медсестра готовила инструменты, зло гремя металлом о металл. Коровин натягивал хирургический халат, и выглядел при этом до странного естественно.

— Делал такое раньше? — спросил Семён, не оборачиваясь.

— Сосуды? Пару раз. Давно, — Коровин хмыкнул. — Но руки помнят. Буду ассистировать.

— Спасибо.

— Не за что. Храбрый ты парень. Глупый, но храбрый.

Дверь операционной распахнулась. Вошёл мужчина в зелёной форме анестезиолога — невысокий, с залысинами, с выражением крайнего изумления на лице.

— Какого хрена тут происходит⁈ — он уставился на каталку с бабушкой. — Мне сказали, что какой-то подмастерье захватил операционную!

— Расслоение аорты, — Семён повернулся к нему, протягивая руки, чтобы медсестра надела перчатки. — Давление было шестьдесят, сейчас, наверное, ещё меньше. Хирурги заняты. Я оперирую.

— Ты⁈ — анестезиолог побагровел. — Да ты в своём уме⁈ Я вызываю охрану!

— Вызывай, — Семён подошёл к столу. Бабушка лежала на нём, уже подключённая к мониторам. Давление пятьдесят на ноль. Пульс сто семьдесят. — Пока они придут, она умрёт. Или ты её интубируешь, и мы попробуем спасти. Выбирай.

Анестезиолог открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Ты хоть понимаешь, что с тобой сделают? — его голос стал тише. — Если она умрёт на столе…

— Понимаю. Интубируй.

Тишина.

Анестезиолог посмотрел на монитор. На давление, которое продолжало падать. На пульс, который становился всё более хаотичным.

— Жопа, — он выругался сквозь зубы и схватил ларингоскоп. — Жопа, жопа, жопа. Ладно. Но если что — я тебя не знаю, и ты меня заставил под угрозой насилия.

— Договорились.

Через минуту бабушка была интубирована. Через две — Семён стоял над ней со скальпелем в руке.

«Срединная лапаротомия», — он вспоминал учебник, вспоминал операции, на которых ассистировал. — «От мечевидного отростка до лобка. Послойно. Кожа, подкожка, апоневроз, брюшина».

— Скальпель, — сказал он.

Металл коснулся кожи.

Тарасов сдул манжеты, и кровь хлынула с новой силой.

Я был к этому готов. Физически — нет, морально — да. Я знал, что увижу. Знал, что услышу.

Алый поток ударил в заднюю стенку глотки, и пациент захрипел, захлёбываясь. Его тело выгнулось дугой, руки забились по кафелю. Он тонул в собственной крови.

— Отсос! — громко сказал я. — Аспиратор! Держите дыхательные пути!

Тарасов среагировал мгновенно. Схватил аспиратор, сунул наконечник в рот пациента, начал откачивать кровь. Противный хлюпающий звук — как будто кто-то через соломинку высасывает остатки коктейля.

Только коктейль был красным. И его было много.

— Литр, — бормотал Тарасов, не отрывая взгляда от банки аспиратора. — Полтора… Твою мать, откуда её столько?

Зиновьева стояла на коленях рядом с пациентом, вливая в него физраствор с такой скоростью, с какой позволяла капельница. Её лицо было бледным, но руки больше не дрожали. Адреналин — великая вещь.

— Плазма! — крикнула она кому-то за спиной. — Где чёртова плазма⁈

— Несут! — донеслось из толпы.

— Быстрее несите!

Я смотрел на кровь.

Она по-прежнему была алой. По-прежнему пульсировала. Но что-то изменилось. Напор стал слабее. Не потому что кровотечение остановилось — потому что крови в теле почти не осталось.

Он умирает. Прямо сейчас. И я ничего не могу с этим сделать.

— Тарасов, — мой голос звучал спокойнее, чем я себя чувствовал. — Что мы знаем?

Он поднял на меня взгляд. В его глазах была усталость, злость, отчаяние — всё то, что испытывает лекарь, когда понимает, что проигрывает.

— Знаем? Что у него дырка в аорте, из которой он вытекает, как проколотый воздушный шар.

— Причина?

— Какая, к чёрту, разница? Аневризма, рак, травма — он умрёт раньше, чем мы это выясним!

— Разница есть, — я посмотрел на пациента. Мужчина лет пятидесяти. Костюм, галстук, начищенные ботинки — пришёл не с улицы, а с работы или деловой встречи. — Зиновьева, документы! Должны быть в карманах! Нужно узнать об этом пациенте хоть что-то!

Она кивнула и полезла в пиджак пациента, не прекращая следить за капельницей. Через секунду вытащила бумажник.

— Паспорт… Вересов Андрей Михайлович, пятьдесят три года… Какие-то визитки… и больше ничего.