Я выхватил из рук подбежавшей медсестры зонд Блэкмора — толстую резиновую трубку с двумя баллонами на конце. Стандартная процедура при варикозном кровотечении из пищевода. Раздуваешь баллоны, они прижимают расширенные вены к стенкам, кровотечение останавливается.

Просто. Эффективно. Спасает жизни.

— Александра! — я обернулся к Зиновьевой.

Она стояла у стены, зажав рот рукой. Её лицо приобрело тот особенный зеленоватый оттенок, который я слишком хорошо знал. Рвотный рефлекс. Запах крови, вид крови, ощущение беспомощности — всё это било по ней одновременно.

— Александра! Растворы! Два венозных доступа, катетеры четырнадцать G! Живо!

Она судорожно сглотнула. Я видел, как она борется сама с собой — страх против долга, тошнота против профессионализма. Секунду, две, три…

Зиновьева оторвалась от стены. Её лицо всё ещё было зелёным, но руки уже тянулись к укладке с расходниками.

— Д-да… сейчас…

Она упала на колени с другой стороны от пациента, прямо в кровь. Открыла укладку, достала катетер. Руки тряслись так, что она едва попала в вену.

— Ордынская! Держи ноги!

Маленькая целительница, та самая, на которую плюнул пациент, бросилась к нам. Она плакала, слёзы текли по щекам, но она вцепилась в лодыжки мужчины и прижала их к полу, не давая ему биться.

— Д-держу… — всхлипнула она. — Держу…

Молодец. Все молодцы. Потом поблагодарю, если выживем.

Я ввёл зонд в рот пациента, осторожно проталкивая его по пищеводу. Мужчина захрипел, дёрнулся. На него накатил рвотный рефлекс, но я уже прошёл критическую точку.

— Зонд на месте! Раздувай желудочный баллон!

Тарасов схватил шприц, подсоединённый к порту зонда, и начал нагнетать воздух. Один кубик, два, пять, десять…

— Манжета полная! — он потянул зонд на себя, фиксируя баллон у кардиального отдела желудка. — Теперь пищеводный!

Ещё воздух. Ещё давление. Баллоны должны были прижать кровоточащие вены к стенкам пищевода, как турникет прижимает артерию.

Должны были.

— Готово! — Тарасов закрепил зонд. — Давление в манжетах максимальное!

Я смотрел на пациента.

Кровь продолжала течь.

Не так обильно, как раньше, но она всё ещё пульсировала вокруг зонда, просачивалась между баллоном и стенкой пищевода, стекала по подбородку мужчины алыми ручейками.

— Твою мать… — Тарасов выругался сквозь зубы. — Не держит! Манжета полная, а оно течёт!

Я смотрел на кровь.

Алая. Яркая. Пульсирующая.

Это было неправильно.

При варикозном кровотечении кровь тёмная — венозная, бедная кислородом. Она течёт равномерно, без пульсации, потому что в венах нет такого давления, как в артериях.

А эта кровь била толчками. В такт сердцебиению. Как будто где-то внутри этого человека открылся кран, подключённый напрямую к аорте.

— Двуногий… — Фырк материализовался на моём плече, и его голос был непривычно серьёзным. — Я вижу что-то странное. Там, внутри. Свечение не такое, как должно быть.

Я не ответил. Я уже понимал.

— Зиновьева! Статус!

— В-венозный доступ есть! — она прижимала пластырем катетер, её руки по локоть были в крови. — Лью физраствор!

— Плазму! Нужна плазма! И эритроцитарная масса!

— Уже несут! — крикнул кто-то из толпы, собравшейся на безопасном расстоянии.

Толпа. Зеваки. Медсёстры, санитары, случайные посетители — все стояли полукругом, наблюдая за нашей борьбой, как за представлением в театре. Никто не помогал. Никто не догадался хотя бы разогнать остальных пациентов, которые теперь имели прекрасный вид на человека, захлёбывающегося кровью.

Добро пожаловать в медицину катастроф.

— Тарасов, — я посмотрел ему в глаза. — Это не вены.

— Что?

— Посмотри на цвет. На пульсацию. Это артериальная кровь.

Он замер. Посмотрел на алые потёки на своих руках. На ритмичные толчки, с которыми кровь продолжала сочиться вокруг зонда.

— Твою ж… — он побледнел. — Аорта?

— Аорто-пищеводная фистула. Свищ между аортой и пищеводом. Мы прижимаем вены, а льёт из артерии.

— Это вообще бывает?

— Бывает. Редко. Обычно после операций на аорте, когда протез начинает прорастать в пищевод. Или при аневризме.

Я смотрел на зонд Блэкмора, торчащий изо рта пациента. На раздутые баллоны, которые должны были спасти ему жизнь.

Баллоны, которые сейчас давили на стенку пищевода рядом с дырой в аорте. Растягивали ткани. Увеличивали свищ.

Мы не спасали его. Мы убивали его быстрее.

— Сдувай манжеты, — сказал я.

Тарасов посмотрел на меня как на сумасшедшего.

— Что⁈

— Сдувай. Немедленно. Мы только увеличиваем дыру.

— Если сдую — он истечёт за минуту!

— Если не сдуешь — он истечёт за тридцать секунд. Давление баллона рвёт ткани. Сдувай!

Секунда колебания. Две. Я видел, как в его глазах борются инстинкт и логика. Инстинкт кричал: держи давление, не отпускай, это единственное, что между пациентом и смертью. Логика шептала: он прав, ты и сам видишь, что это не работает.

Тарасов сдул манжеты.

Кровь хлынула с новой силой.

Семён не смотрел на кровавое представление в холле.

У него был свой пациент.

Бабушка лежала на каталке в дальнем углу приёмного отделения, забытая всеми. Когда мужчина начал захлёбываться кровью, персонал бросился к нему, как мотыльки на огонь, — и Семён остался один.

Один с женщиной, у которой внутри тикала бомба.

«Расслаивающаяся аневризма аорты», — он повторял про себя, как мантру. — «Разница давления на руках в двадцать единиц. Боль в спине. Бледность. Всё сходится. Всё, блин, сходится».

Бабушка застонала. Её лицо, и без того бледное, приобрело сероватый оттенок, который Семён уже научился узнавать. Цвет приближающейся смерти.

— Настасья Андреевна? Настасья Андреевна, вы меня слышите?

Она не ответила. Её глаза были закрыты, дыхание — поверхностным и частым.

Семён схватил тонометр, трясущимися руками накачал манжету.

Семьдесят на сорок.

Десять минут назад было девяносто на шестьдесят.

«Она уходит», — мысль была ледяной и ясной. — «Аневризма подтекает. Кровь заполняет забрюшинное пространство. Ещё немного — и она разорвётся окончательно».

Он огляделся.

Вокруг никого. Все санитары, все медсёстры, все врачи столпились у стойки регистрации, где Разумовский боролся с фонтаном крови. Крики, команды, звон падающих инструментов — всё это доносилось как из другого мира.

Семён мог позвать на помощь. Мог закричать, привлечь внимание.

Но сколько времени это займёт? Минуту? Две? Пока кто-то услышит, пока отвлечётся от своего пациента, пока добежит…

У бабушки не было двух минут.

«Не облажайся, Семён», — голос Ильи звучал в его голове так отчётливо, будто тот стоял рядом. — «Иногда правила нужно нарушать».

Семён схватил каталку за поручни.

Она была тяжёлой. Старая, металлическая, с тугими колёсами, которые не хотели поворачиваться. Семён навалился всем весом, сдвинул её с места.

И побежал.

Каталка грохотала по коридору, как танк. Семён сбивал углы, врезался в стены, едва не переехал чью-то ногу. Бабушка стонала на каждом толчке, но он не мог остановиться.

— Дорогу! — орал он. — Дорогу, твою мать!

Люди шарахались от него, как от чумного. Кто-то выругался вслед, кто-то что-то кричал — Семён не слышал.

Поворот. Ещё поворот. Лифт. Где же ты, лифт?

Он летел по больничным коридорам, толкая каталку перед собой, и молился всем богам этого мира, чтобы успеть.

— Эй! Парень!

Голос раздался сбоку. Семён обернулся, не снижая скорости.

Коровин.

Старик догнал его у очередного поворота. Но в отличие от остальных, он не смотрел на Семёна как на психа. Он смотрел на пациентку.

— Аневризма? — спросил он коротко.

— Да! Расслоение! Подтекает!

Коровин не стал задавать лишних вопросов. Он просто подбежал к каталке и схватил её за задний поручень.

— Давай, сынок! Навались!