— И всё же, — мой голос стал мягче, — вы пятеро — лучшие. Лучшие из девяноста пяти. Лучшие из тысяч, кто не прошёл первый этап. У каждого из вас есть сильные стороны. У каждого — слабые. И я…

Пауза. Долгая, томительная.

— Я не могу выбрать двоих.

По залу прокатился шёпот. Журналисты зашевелились.

— Я обещал, что победителей будет двое. Но сейчас я вижу пятерых достойных кандидатов. Каждый из которых может стать частью моей команды. И каждый из которых ещё не доказал, что достоин этого полностью.

Я выпрямился.

— Поэтому я объявляю дополнительный этап. «Гран-при». Этап на выживание.

Зал взорвался.

Журналисты вскочили с мест. Камеры защёлкали с удвоенной силой. Голоса перекрывали друг друга.

— Это нарушение регламента! — кричала рыжая журналистка из первого ряда. — Вы меняете правила на ходу!

— Это непрофессионально! — вторил ей мужчина с седой бородкой. — Участники имеют право на честные условия!

— Комментарий организаторов⁈ Барон фон Штальберг, что вы скажете⁈

Я поднял руку. Медленно, спокойно.

Шум стих. Не сразу, но стих.

— Это мой турнир, — мой голос был ровным, почти скучающим. — И я пишу правила. Если кто-то не согласен — дверь там.

Я указал на выход.

— Остаются пятеро: Величко, Зиновьева, Коровин, Тарасов, Ордынская. Остальным — спасибо за участие. Подробности дополнительного этапа будут объявлены завтра утром.

— Но это же…

— Дверь. Там.

Рыжая журналистка захлопнула рот. Её глаза метали молнии, но она села обратно, яростно строча что-то в блокноте.

И тут поднялся Лесков.

Он стоял посреди зала — растрёпанный, с безумным взглядом, с трясущимися руками. Его лицо было красным, на лбу блестели капли пота.

— А я⁈ — его голос сорвался на визг. — Почему меня нет в списке⁈ Я прошёл все этапы! Я имею право!

Журналисты развернулись к нему. Камеры нацелились, как хищники на добычу.

— Мастер Лесков, — я смотрел на него спокойно, почти сочувственно. — Вы не прошли испытание. Вы не увидели очевидного. Вы защищали симулянтку, нападали на коллегу, который поставил правильный диагноз. Вы продемонстрировали всё, чего я не хочу видеть в своей команде.

— Это произвол! — он шагнул вперёд, и охранники напряглись. — Я буду жаловаться! Мой дядя вас уничтожит! Вы не представляете, с кем связались!

Я посмотрел на Журавлёва. Кивнул.

Магистр поднялся со своего места. Медленно, величественно подошёл к трибуне, держа в руках газету. Он дождался своего часа. Месть была для него, слаще меда.

— Боюсь, Мастер Лесков, — его голос был елейным, почти сочувственным, — вашему дяде сейчас не до жалоб.

Он развернул газету и показал залу первую полосу.

Крупный заголовок. Фотография. Знакомое лицо.

«ЗАМЕСТИТЕЛЬ МИНИСТРА ЗДРАВООХРАНЕНИЯ ЛЕСКОВ СНЯТ С ДОЛЖНОСТИ. КОРРУПЦИОННЫЙ СКАНДАЛ ВЕКА».

Тишина.

Лесков стоял, открыв рот. Его глаза бегали по строчкам — лихорадочно, не веря.

— Сегодня утром, — Журавлёв продолжал тем же елейным тоном, — Павел Аркадьевич Лесков был отстранён от должности. За кумовство. Личным указом его Императорского величества. И все это благодаря Вас. Видите ли в Империи не любят лизоблюдов.

Лесков побледнел. Потом позеленел. Потом снова побледнел.

— Это… это неправда… — его голос был хриплым, сломанным. — Это ложь… Это…

— Это «Имперский вестник», — Журавлёв пожал плечами. — Официальное издание. Они не публикуют ложь.

Журналисты сорвались с мест.

Они бросились к Лескову, как стая голодных волков. Вспышки камер. Выкрики. Вопросы, которые сыпались со всех сторон.

— Мастер Лесков, вы знали об отстранении вашего дяди⁈

— Знали и все равно участвовали⁈

— Или не знали?

— Как вы прокомментируете обвинения⁈

Лесков отступал. Шаг назад. Ещё один. Ещё.

А потом развернулся и побежал.

Он бежал к выходу, расталкивая людей, опрокидывая стулья. Журналисты гнались за ним, как охотничьи псы за лисой. Вспышки камер освещали его спину, его затылок, его отчаянное бегство.

Двери захлопнулись за ним.

Через час все успокоилось. Кабинет барона был островком тишины посреди бури.

За дверью — шум, голоса, топот ног. Журналисты всё ещё рыскали по коридорам в поисках комментариев. Участники турнира обсуждали новости. Охрана пыталась навести порядок.

А здесь был только мягкий свет настольной лампы, запах дорогого коньяка и тиканье старинных часов на стене.

Барон стоял у окна, глядя на вечерний Муром. Его силуэт на фоне закатного неба казался усталым, осунувшимся.

— Илья, — он не обернулся. — Вы уверены?

— В чём именно, ваше благородие?

— В этом… дополнительном этапе. Это затягивает открытие центра. Приносит дополнительные расходы. Это нервы — мои, ваши, всех остальных. Это риск новых скандалов.

Я опустился в кресло. То самое, в котором вчера сидел Грач, разбрасывая крошки. Кресло было мягким, глубоким, таким, в котором хотелось утонуть и не вылезать.

— Абсолютно уверен.

— Почему?

Я помолчал, собираясь с мыслями.

— Потому что никто из них не проявил себя идеально. Семён угадал, но слишком долго сомневался. Зиновьева утонула в теории. Тарасов рвался резать, не думая. Коровин видел, но молчал. Ордынская позволила эмоциям взять верх.

Барон наконец обернулся.

— И вы думаете, что ещё один этап что-то изменит?

— Я думаю, что ещё один этап покажет правду. Не ту правду, которую они демонстрируют на публике. А ту, которая проявляется в экстремальных условиях. Когда нет времени на позу и сил на притворство.

Я подался вперёд.

— Мне не нужны просто хорошие лекари, барон. Хороших — тысячи. Они заканчивают институты каждый год, получают дипломы, идут работать в поликлиники и больницы. И они справляются с обычными случаями, типичными болезнями и пациентами, которые ведут себя как пациенты.

— А вам нужны?..

— Безупречные. Те, кто не сломается, не ошибётся и будет думать, когда вокруг наступит хаос.

Барон вздохнул. Прошёлся по кабинету, потирая виски.

— Оборудование готово, — сказал он наконец. — Персонал ждёт. Пациенты записаны на первые консультации. Каждый день задержки — это деньги. Репутация. Ожидания, которые мы не оправдываем.

— Я понимаю.

— Тогда скажите мне — сколько времени вам нужно?

— Одни сутки.

Барон остановился.

— Сутки?

— Двадцать четыре часа. Этого достаточно.

— Достаточно для чего?

— Чтобы увидеть, кто они на самом деле не в тепличных условиях турнира.

Барон смотрел на меня долго, изучающе. Потом кивнул.

— Хорошо. Я вам доверяю. Делайте, что считаете нужным. Но не затягивайте.

— Не затяну.

Я поднялся с кресла. Направился к двери и столкнулся с Грачом.

Он стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. В руке — огрызок яблока, уже почти до самой сердцевины. На губах мелькала знакомая кривая ухмылка.

— Не можешь выбрать, да? — его голос был язвительным, насмешливым. — Решил устроить гладиаторские бои в грязи? Ну-ну.

Я не ответил. Просто прошёл мимо него, чуть задев плечом.

Грач хмыкнул мне в спину.

— Забавно будет посмотреть, как они друг друга загрызут. Ты ведь этого хочешь, правда? Увидеть, кто первый сломается?

Я не останавливаясь шел вперед.

— Я хочу увидеть, кто не сломается. Это разные вещи, — сказал я на ходу.

— Ой ли? — Грач откусил последний кусок яблока и швырнул огрызок в урну у двери. Судя по звуку — попал. — Приятного вечера, Разумовский. Завтра будет весело.

Дверь закрылась за ним. А я ни слова не говоря, шел дальше.

— Ну и придурок, — голос Фырка был раздражённым. — Но он прав в одном — будет грязно.

— Я знаю.

Утро следующего дня было серым и холодным.

Низкие облака нависали над городом. Ветер гнал по улицам крупные снежинки. Прохожие кутались в воротники и торопились по своим делам.

Муромская центральная больница встретила нас запахом хлорки.