Семён сделал шаг вперёд. Поднял шприц на уровень глаз. Так, чтобы все видели.

— Алина больна, это факт. Но не тем, чем вы думаете, — сказал он. — Искусственное расстройство. Пациентка сама наносит себе повреждения и вводит инфицированный материал, чтобы вызвать симптомы болезни.

Тишина.

— Это… это бред! — голос Алины стал визгливым. — Я больна! У меня инфекция! Вы же сами видели…

— Я видел, — Семён кивнул. — И я думал. Долго думал. А потом начал смотреть.

Он повернулся к остальным участникам.

— Она правша. Все её раны — только там, куда достаёт правая рука. Левое предплечье. Левое бедро. Левая сторона живота. Ни одной раны на спине. Ни одной на правом боку. Ни одной на левой руке.

Зиновьева вздрогнула. Её глаза расширились.

— Если бы это была системная инфекция, — продолжал Семён, — раны появлялись бы хаотично. По всему телу. А здесь прослеживается чёткая закономерность. Только те места, которые она может достать сама. Только те места, которые удобно бинтовать самостоятельно.

— Это совпадение! — Алина попыталась подняться, но охранник шагнул к кровати, и она замерла. — Вы не имеете права…

— Имею, — Семён не смотрел на неё. — Бакпосев показал смешанную флору. Кишечная палочка, золотистый стафилококк, энтерококк. И почвенные бактерии. Эта комбинация не встречается в естественных условиях. Она встречается только в одном случае — когда кто-то намеренно вводит грязь под кожу.

Он поднял шприц выше.

— Вот этим шприцем. Который я нашёл под её подушкой. В нём та же смесь. Та же грязь. Тот же способ заражения.

Зиновьева прижала ладонь ко рту.

— Синдром Мюнхгаузена… — прошептала она. — Господи. Это же… это классика. Это в каждом учебнике. Как я могла не увидеть?

— Потому что вы искали зебру, — голос Ильи был спокойным. — Редкие болезни. Экзотические синдромы. Иммунодефициты и васкулиты. А ответ лежал на поверхности. Лошадь раскрашенная в полоску.

Коровин хмыкнул в своём углу.

— А я всё думал, — его голос был скрипучим, старческим, — чего она глаза прячет. Когда рассказывает про боль — смотрит в сторону. Когда плачет — следит за реакцией. Актриса. Хорошая актриса, но не идеальная.

Лесков стоял посреди палаты с открытым ртом.

Его лицо было белым как мел. Он смотрел на Алину, которую утешал, которой верил, которую защищал и в его глазах было что-то похожее на ужас.

— Это… это неправда… — он покачал головой. — Она не могла… Она же…

— Могла, — Илья повернулся к нему. — И делала. Три клиники. Три месяца. Десятки процедур. Десятки тысяч рублей на анализы и лечение. И всё это время она сама поддерживала свою «болезнь». Она вводила инфекцию себе и срывала заживающие раны.

Алина молчала.

Она больше не кричала, не визжала, не плакала. Просто сидела на кровати, опустив голову, и её плечи мелко дрожали.

— Зачем? — голос Ордынской был тихим, растерянным. — Зачем кому-то делать такое с собой?

— Потому что ей нужно внимание, — Семён убрал шприц в карман халата. — Внимание врачей. Забота. Сочувствие. В её жизни, видимо, этого не хватает. И она нашла способ получить — через болезнь. Через страдания. Настоящие страдания, которые она причиняет себе сама.

Он посмотрел на Алину. Не с осуждением или отвращением, а с чем-то похожим на жалость.

— Это психическое расстройство. Серьёзное. Ей нужна помощь. Но не хирургическая. Психиатрическая.

Илья кивнул.

— Верно. Охрана, вызовите психиатрическую бригаду. Пациентку под наблюдение до их приезда. Никаких острых предметов, никакого доступа к медикаментам.

Охранники двинулись к кровати. Алина не сопротивлялась. Она сидела неподвижно, как сломанная кукла, и её глаза были пустыми.

Илья повернулся к участникам турнира.

— Испытание окончено, — сказал он. — Результаты будут объявлены через час. В главной аудитории.

И вышел, не оглядываясь.

Семён остался стоять посреди палаты. Вокруг него стояли ошарашенные коллеги, Лесков, пустая кровать с кровавыми простынями.

Он сделал это. Разгадал загадку. Увидел то, чего не увидели другие.

Но почему-то он не чувствовал триумфа. Только усталость. И странную, щемящую жалость к девушке, которая так отчаянно хотела, чтобы её пожалели.

Вечерний свет падал сквозь высокие окна аудитории, окрашивая всё в тёплые золотистые тона. Это было бы красиво, если бы не напряжение, которое висело в воздухе, как грозовая туча.

Финалисты сидели в первых рядах. Одиннадцать человек. Тех, кто остался после всех отсевов, провалов и драм. Они выглядели измотанными: круги под глазами, помятая одежда, нервные жесты.

Позади них — пресса. Камеры, диктофоны, блокноты. Журналисты ждали развязки, как стервятники ждут падали. После скандала с Лесковым и истории с актёром-эпилептиком им нужен был финал. Красивый, драматичный, с победителями и проигравшими.

Я собирался дать им финал. Но не тот, которого они ждали.

Барон стоял у боковой двери, нервно теребя запонку. Журавлёв сидел в углу, листая какие-то бумаги. Кобрук — рядом с ним, с непроницаемым лицом.

И Грач. Грач устроился в своём любимом тёмном углу, развалившись в кресле, и грыз яблоко. Хруст разносился по притихшему залу. Раздражающе громкий, демонстративно наплевательский.

Я поднялся на сцену.

Камеры защёлкали, как голодные жуки. Вспышки резанули по глазам.

— Коллеги, — я положил руки на трибуну. — Испытание завершено. Пришло время подвести итоги.

Тишина.

— Вы все показали себя достойно. Кто-то блестяще. Кто-то неожиданно. Кто-то разочаровывающе.

Мой взгляд скользнул по рядам. Семён — бледный, но собранный. Зиновьева — с каменным лицом. Тарасов — нахмуренный, напряжённый. Коровин — спокойный, как старый волк, который знает, что переживёт любую охоту. Ордынская — с красными от недосыпа глазами.

И Лесков. Лесков сидел в стороне от остальных, и его лицо было серым, осунувшимся. Он уже знал, что проиграл. Он просто ждал официального подтверждения.

— Финальное испытание было сложным, — продолжил я. — Синдром Мюнхгаузена — редкий диагноз. Многие лекари за всю карьеру не встречают ни одного случая. Но суть была не в редкости.

Я сделал паузу.

— Суть была в том, чтобы увидеть очевидное. Когда все признаки указывают на симуляцию — увидеть симуляцию. Не искать сложные объяснения простым фактам. Не строить теории там, где нужно просто открыть глаза.

Зиновьева опустила взгляд. Она поняла, что это о ней.

— Большинство из вас утонули в версиях. Иммунодефициты, васкулиты, генетические аномалии. Красивые теории, впечатляющие схемы. Но ни одна из них не объясняла главного — почему раны только на левой стороне тела? Почему только там, куда достаёт правая рука?

Я обвёл взглядом зал.

— Один человек это заметил. Один человек задал правильный вопрос. И нашёл ответ.

Семён чуть выпрямился на своём месте. Его щёки порозовели.

— Но, — я поднял палец, — этого недостаточно.

Румянец на лице Семёна сменился бледностью.

— Величко заметил. Но он сомневался. Колебался. Ждал подтверждения. И если бы пациентка была настоящей, если бы это была реальная инфекция — эти минуты сомнений могли бы стоить ей жизни.

Я повернулся к Зиновьевой.

— Зиновьева показала блестящие теоретические знания. Но она утонула в них. Забыла посмотреть на пациентку. Забыла о том, что медицина — это не только книги.

К Тарасову.

— Тарасов рвался действовать. Резать, дренировать, оперировать. Прекрасные качества для полевого хирурга. Но не всегда скальпель является правильным ответом.

К Коровину.

— Коровин видел. Чувствовал. Но молчал. Ждал, пока кто-то другой скажет то, что он понял. Это не командная работа. Это — пассивность.

К Ордынской.

— Ордынская показала эмпатию и чуткость. Но эмпатия без критического мышления — опасна. Она позволила эмоциям затуманить разум.

Я замолчал. Обвёл взглядом пятерых, которых только что раскритиковал.