Дом встретил меня запахом еды и тёплым светом.

После больницы с её стерильными коридорами, холодным светом ламп и постоянным напряжением квартира казалась другим миром. Миром, где можно снять халат, расстегнуть ворот рубашки, сбросить туфли у порога и просто дышать.

Я стоял в прихожей, прислонившись спиной к закрытой двери, и слушал.

Вероника была на кухне. Я слышал, как она что-то напевает себе под нос — тихо, почти неслышно. Какую-то мелодию без слов, лёгкую и грустную одновременно. Слышал позвякивание посуды, шипение чего-то на сковороде, стук ножа о разделочную доску.

Домашние звуки. Простые, обычные. Звуки, ради которых стоило возвращаться.

Я скинул пиджак, повесил на крючок. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. И только потом пошёл на кухню.

Вероника обернулась, услышав мои шаги. Улыбнулась — той самой улыбкой, которая каждый раз делала со мной что-то странное. Что-то, чему я до сих пор не нашёл медицинского объяснения.

— Ты поздно, — она не спрашивала, констатировала.

— Турнир, — я подошёл к ней сзади, обнял за талию. Уткнулся носом в её волосы. Они пахли чем-то цветочным, тёплым, домашним. — День был… насыщенным.

— Насыщенным? — она хмыкнула. — Это одно слово для этого. Я слышала другие.

— Какие?

— Катастрофическим. Скандальным. Эпическим провалом.

Она повернулась в моих руках, посмотрела мне в лицо.

— Про актёра с эпилепсией все говорят. Про то, как ты предсказал, что пациент Лескова потеряет сознание, и угадал с точностью до минуты. Про загадочного участника в капюшоне, который исчез, а потом появился и спас человека.

— Больничные сплетни работают быстрее телеграфа.

— Это называется «сарафанное радио», милый. И оно работает со скоростью света, — она протянула руку и провела пальцами по моей щеке. — Ты устал. Я вижу.

— Есть такое.

— Тогда садись. Ужин почти готов. Я сделала твою любимую — рыбу с овощами. И открыла бутылку того белого, которое ты хвалил.

Мы ели в полумолчании — первые несколько минут. Я был слишком голоден, чтобы разговаривать, слишком вымотан, чтобы поддерживать беседу. А она понимала это и не лезла с вопросами, не пытаясь заполнить тишину пустой болтовнёй.

Это было одним из многих качеств, за которые я её любил. Умение молчать, когда нужно молчать. Умение просто быть рядом, не требуя ничего взамен.

Рыба была отличной. Вино — холодным и свежим. Свечи на столе отбрасывали тёплые тени. За окном темнел вечерний Муром, мерцали огни соседних домов.

Вечер о котором мечтаешь после особенно тяжёлых дней.

Но я видел, что Вероника нервничает.

Когда первый голод был утолён и я откинулся на спинку стула с бокалом вина в руке, она заговорила.

— Я была у отца сегодня.

— Я слежу за ним.

— Я знаю. Но-о…

Она замолчала. Снова закрутила бокал в пальцах.

— Но?

Вероника подняла на меня глаза. В них было что-то, чего я не привык видеть. Страх? Тревога?

— Там был Шпак.

Я поставил бокал на стол. Медленно, осторожно.

— Шпак?

— Да. Он приехал провести повторное обследование. Говорит, это стандартная процедура. Проверка на остаточные следы ментального воздействия. Контроль динамики восстановления.

— И что он нашёл?

Вероника сглотнула. Её руки, лежавшие на столе рядом с тарелкой, чуть дрожали.

— Он был странным, Илья. Не таким, как обычно. Дёрганым. Злым. Ходил по палате кругами, бормотал что-то себе под нос, переспрашивал одно и то же по несколько раз.

Вероника отставила бокал и обхватила себя руками, как будто ей стало холодно.

— Он сказал, что у него есть подозрения. Что паразит… что паразит мог быть подсажен намеренно.

Я замер с бокалом на полпути ко рту.

— Подозрения? На чём основанные?

— Какие-то косвенные признаки. Он не объяснял подробно, ты же знаешь Шпака — говорит загадками, смотрит так, будто читает твои мысли… — она осеклась. — Ну, он и читает, наверное. Но суть в том, что он с кем-то консультировался. С коллегами из столицы, кажется. Показывал им результаты сканирования.

— И что? — я поставил бокал на стол. — Они что-то нашли?

Вероника покачала головой.

— Нет. По крайней мере, он сказал, что нет. Что это только подозрения, только гипотеза. Да и он ничего не нашел.

Она замолчала. Смотрела на свои руки, на пальцы, которые нервно теребили край салфетки.

— Но он был так уверен, Илья. Так… одержим этой идеей. Как будто уже знает правду, просто не может её доказать.

Тишина. Где-то за окном проехала машина, свет фар скользнул по потолку и исчез.

— Илья, — её голос дрогнул. — Мне страшно.

Три слова. Простые, тихие. И от них что-то сжалось у меня внутри — больно, остро.

Я встал, обошёл стол. Опустился рядом с её стулом и взял её за руки. Холодные. Ледяные пальцы, несмотря на тёплый вечер.

— Шпак — параноик, — сказал я мягко. — Ты же знаешь менталистов. Профессиональная деформация. Когда всю жизнь копаешься в чужих мозгах, начинаешь видеть тени там, где их нет. Заговоры за каждым углом, враги под каждой кроватью.

— Но если он прав…

— Он сам сказал, что ничего не нашёл. Подозрения — это не доказательства. Гипотеза — это не факт.

Я потянул её к себе, и она подалась — легко, безвольно, как человек, который устал бояться в одиночку. Прижалась ко мне, уткнулась лицом в мою грудь. Я обнял её, положил подбородок на макушку.

— Всё будет хорошо, — сказал я тихо. — Мы в безопасности. Здесь, в этом доме. Рядом друг с другом.

Она не ответила. Просто дышала — медленно, глубоко. Я чувствовал, как постепенно расслабляются её плечи, как уходит напряжение из её тела. Как она позволяет себе поверить мне.

А в голове крутилась совсем другая мысль.

Может, и не параноик.

Шпак — странный, да. Дёрганый, подозрительный, видящий заговоры там, где их нет. Но он не дурак. Он не стал бы консультироваться с коллегами из столицы, если бы не увидел что-то реальное. Тратить время и репутацию на пустые догадки не совсем в его стиле.

Косвенные признаки. Что это значит? Следы внешнего воздействия? Особенности внедрения паразита? Что-то в ментальном отпечатке, что указывает на искусственное происхождение?

Надо будет поговорить с ним. Серьёзно, с глазу на глаз. Вытрясти всё, что он знает и о чём только догадывается.

Если кто-то целился в мою семью — я должен знать, кто. И зачем.

— Двуногий, — голос Фырка был тихим, почти осторожным. — Ты ведь не веришь в то, что говоришь ей?

— Не сейчас, Фырк.

— Понимаю. Но будь осторожен. Страх за близких — плохой советчик.

Утро выдалось холодным и ясным.

Небо над Муромом было чистым. Солнце светило ярко, но не грело — его лучи были холодными, отстранёнными, как улыбка вежливого незнакомца.

Главный зал конференц-центра Диагностического центра был заполнен до отказа.

Тридцать участников турнира сидели в первых рядах — напряжённые, собранные, готовые услышать свою судьбу. Кто-то нервничал, постоянно поправляя воротник или галстук; кто-то сидел неподвижно, с каменным выражением лица, пряча эмоции под маской безразличия; кто-то шёпотом переговаривался с соседом, пытаясь угадать результаты.

За ними располагались журналисты — их было меньше, чем вчера, охрана пропустила только аккредитованных. Но и тех хватало: камеры поблёскивали объективами, диктофоны были наготове, блокноты раскрыты.

Кобрук сидела в первом ряду справа, рядом с бароном. Шаповалова не было. После вчерашнего ему нужно было время.

Грач сидел в заднем ряду, отдельно от всех. Без капюшона — впервые за всё время турнира. В руках — блокнот и ручка. Нога закинута на ногу. Вид довольный, оценивающий. Как у критика, пришедшего на премьеру пьесы, которую он заранее решил разгромить.

Аудитор на рабочем месте.

Я игнорировал его существование. Смотрел на зал, сквозь него, мимо него — как будто его кресло было пустым.

— Доброе утро, — мой голос разнёсся по залу. Твёрдый, спокойный. — Надеюсь, все успели отдохнуть. Вчерашний день был… показательным.