Я повернулся к журналистам.

— Но Мастер Лесков решил не принимать результат. Вместо того чтобы учиться на своих ошибках и работать над собой, чтобы попробовать снова через год, он выбрал другой путь. Он позвонил дяде.

По залу прокатился шёпот.

— Заместителю министра здравоохранения Империи, господину Павлу Аркадьевичу Лескову-старшему, — я произнёс имя чётко, раздельно, чтобы каждый журналист успел записать. — И благодаря этому звонку, вопреки результатам испытания и объективной оценке жюри, Мастер Лесков был восстановлен в турнире.

Гул стал громче. Журналисты переглядывались, строчили в блокнотах, шептались между собой. Рыжая женщина в первом ряду откровенно ухмылялась — она уже видела заголовок завтрашней статьи.

— Я прошу вас это зафиксировать, — я чуть повысил голос, перекрывая шум. — Честный турнир, призванный найти лучшие умы для спасения жизней, оказался под угрозой срыва. Не из-за ошибок организаторов или нарушения правил, а из-за банального кумовства. Всего лишь один человек решил: его родственные связи в высоких кабинетах важнее таланта и профессионализма.

Я снова посмотрел на Лескова. Он сидел красный как рак, вцепившись в подлокотники кресла. Костяшки его пальцев побелели.

Хорошо. Пусть чувствует. Пусть понимает, что его «победа» — пиррова. Он получил место в турнире, но потерял репутацию. Навсегда. Бесповоротно.

— Но мы не отступим, — я расправил плечи. — Мы не прогнёмся под давлением. Мастер Лесков остаётся в игре — раз уж такова воля министерства. И теперь вся Империя сможет оценить, имеет ли племянник замминистра какие-то особые таланты в диагностике. Есть ли у него что-то, кроме влиятельного родственника.

Я усмехнулся.

Вспышки камер. Щёлканье затворов. Голоса журналистов, выкрикивающих уточняющие вопросы.

А Лесков… Лесков смотрел на меня. И в его глазах не было того, что я ожидал увидеть. Не было стыда. Не было унижения. Не было даже злости, которая охватывает человека, когда его публично унижают.

Была ненависть. И что-то ещё.

Уверенность?

Это было странно. Я только что разрушил его репутацию перед всей Империей. Выставил блатным, который пробился благодаря дядиным связям.

А он смотрит так, будто знает что-то, чего не знаю я. Будто у него в рукаве припрятан козырь, о котором я не подозреваю.

— Двуногий, — голос Фырка был напряжённым. — Мне не нравится этот взгляд. Совсем не нравится. Люди, которых только что растоптали, так не смотрят.

— Мне тоже не нравится, Фырк. Он думает, что его дядя спасет. Но он не знает как устроен этот мир.

Я не дал залу опомниться. Нельзя было позволить журналистам перехватить инициативу, завалить меня вопросами и превратить объявление результатов в допрос.

— А теперь, — мой голос снова стал деловым, собранным, — перейдём к главному. К тому, ради чего все вы здесь собрались. Второй этап турнира. «Диагностическая дуэль».

Я взял планшет со списком пар — тот самый список, который составил вчера ночью, сидя на диване рядом с Вероникой.

— Напоминаю правила для тех, кто забыл, и объясняю для прессы. Участники будут работать в парах. Каждая пара получит либо реального пациента с неясным диагнозом, либо актера. Задача — поставить правильный диагноз за двадцать четыре часа.

Я обвёл взглядом зал.

— Оценивается не только результат, но и процесс. Умение работать в команде. Способность слушать партнёра, даже если он говорит что-то, с чем вы не согласны. Готовность признавать свои ошибки — а ошибки будут, поверьте. В диагностике всегда есть ошибки. Вопрос в том, как быстро вы их заметите и исправите.

Тишина. Напряжённая, звенящая тишина. Тридцать человек ждали, затаив дыхание.

— Сейчас я объявлю пары.

Я посмотрел на планшет.

— Пара номер один: Александра Викторовна Зиновьева и Захар Петрович Коровин.

Они нашли друг друга взглядами через весь зал. Зиновьева — холодная, собранная, с непроницаемым лицом. Коровин — старый волк с хитрыми глазами и усмешкой в седых усах. Они смотрели друг на друга несколько секунд, и в этом взгляде было всё: оценка, вызов, предупреждение.

Лёд и пламя. Система и хаос. Логика против интуиции. Посмотрим, кто кого.

— Пара номер два: Семён Игоревич Величко и Георгий Александрович Рогожин.

Семён вздрогнул, услышав своё имя. Начал оглядываться по сторонам, пытаясь найти напарника.

Рогожина я помнил по досье и по первому туру — высокий, холёный, с лицом человека, который привык смотреть на окружающих сверху вниз. Столичный щёголь, выпускник лучшего медицинского института Империи, автор нескольких статей в престижных журналах.

Умный. Талантливый. И заносчивый до невозможности.

Интересное сочетание. Семён — скромный провинциал, который всего добился сам. Рогожин — столичная элита, который считает провинциалов людьми второго сорта. Посмотрим, сможет ли Семён выдержать это давление. Посмотрим, научится ли Рогожин уважать тех, кто ниже его по статусу.

Я продолжал читать список.

Тарасов с Ордынской — военная чёткость и интуитивный дар. Молодой талант из Казани с опытным практиком из Нижнего Новгорода — юношеская дерзость и взрослая мудрость. Две женщины-диагноста, которые терпеть друг друга не могли ещё со времён какой-то давней конференции — посмотрим, смогут ли отложить личное ради дела.

— Пара номер пятнадцать: Денис Александрович Грач и Тимур Рустамович Илясов.

Я машинально посмотрел в угол зала — туда, где в начале турнира сидела фигура в капюшоне. Неподвижная, молчаливая, странная.

Кресло было пустым.

Нахмурившись, я пробежал взглядом по рядам. Грач мог пересесть. Мог снять капюшон, и тогда я просто его не узнаю — я ведь так и не видел его лица.

Нигде. Ни капюшона, ни тёмного плаща, ни той характерной неподвижности.

Странно. Куда он делся?

Ладно. Потом разберусь. Сейчас — Лесков.

— И наконец, — я сделал паузу, — остался один участник. Мастер Павел Лесков.

Все взгляды обратились к нему. Он сидел в своём кресле. Всё ещё красный, но уже взявший себя в руки. Его лицо было спокойным, почти безмятежным.

— Раз вы у нас на особом положении, — я не смог удержаться от лёгкой усмешки, — то и условия для вас будут особые. Вы будете работать один. Без напарника и помощи. Возможности переложить ответственность на кого-то другого не будет.

Он не отвёл взгляда. Смотрел прямо на меня — спокойно, уверенно.

— Но и оценивать вас будут вдвое строже, — продолжил я. — Любая ошибка, неточность, или промах — и вы выбываете. Без апелляций или звонков дяде. Согласны?

Несколько секунд мы смотрели друг на друга через весь зал. Тридцать человек, десятки журналистов все затаили дыхание, ожидая его ответа.

И тут он улыбнулся.

Не той вымученной улыбкой побеждённого, который пытается сохранить лицо. Это была улыбка человека, который принимает вызов.

— Согласен, — его голос был спокойным, почти насмешливым. — С удовольствием докажу, что вы ошиблись в своей оценке, Мастер Разумовский. И когда я выиграю этот турнир вам придётся признать это публично. Перед всеми этими камерами.

По залу прокатился шёпот. Журналисты оживились.

А я смотрел на этого человека и понимал, что ошибся.

Ошибся тогда, когда отчитывал барона за жёсткость. Этот человек не был идеалистом. Он был карьеристом. Хладнокровным, расчётливым, опасным карьеристом, который умело притворялся. Играл роль «доброго лекаря», пока это было выгодно. А когда его отсеяли — сбросил маску и показал настоящее лицо.

И он был уверен что победит. Что докажет всем, и мне в первую очередь, что он лучший.

Очевидно, что жалоба была бы в любом случае. Даже если бы барон промолчал и если бы отсев прошёл мягко, за закрытыми дверями. Лесков с самого начала планировал использовать дядю как козырь. Он не обиделся на публичное унижение — он его ждал и использовал как повод.

Но зачем? Зачем ему так нужно было вернуться в турнир? Неужели просто ради самолюбия? Или тут что-то другое?