Журавлёв побагровел ещё сильнее — казалось, его лицо сейчас лопнет от прилива крови.

— Это Москва! — рявкнул он, размахивая тростью. — А вы находитесь на территории Владимирской губернии! И здесь действует юрисдикция Владимирского Управления Гильдии! Моя юрисдикция! И я говорю — прекратить! Немедленно!

Журналисты жадно записывали каждое слово. Это был скандал. Настоящий, сочный, публичный скандал — именно то, что они любили больше всего.

Я сделал глубокий вдох.

Спокойно, Илья. Спокойно. Паника — враг. Думай.

Журавлёв хочет публичности? Хочет устроить шоу? Значит, нужно лишить его сцены. Увести разговор за кулисы, где нет камер и микрофонов.

— Аркадий Платонович, — я спустился со сцены и подошёл к нему, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, почти дружелюбно. — Давайте не будем устраивать цирк на глазах у прессы. Уверен, мы можем обсудить все вопросы в более приватной обстановке. Пройдёмте.

Я указал на боковую дверь, ведущую в коридор.

Журавлёв замешкался. Он явно не ожидал такого поворота. Ожидал сопротивления, криков, скандала. А не вежливого приглашения на переговоры.

— Я… — он нахмурился. — Хорошо. Но журналисты…

— Подождут снаружи, — барон уже был рядом, и его голос не терпел возражений. — Охрана, проводите господ представителей прессы в холл. Вежливо, но настойчиво. Предложите им кофе и бутерброды.

Охранники барона — крепкие ребята в чёрных костюмах — выступили вперёд. Журналисты заворчали, запротестовали, но против профессиональной охраны их возмущение было бессильно.

Я повернулся к залу.

— Коллеги, — мой голос разнёсся по аудитории, — прошу сохранять спокойствие и не расходиться. Небольшие технические неурядицы. Мы разберёмся и вернёмся к вам через несколько минут.

Тридцать пар глаз смотрели на меня — с тревогой, недоумением и надеждой. Они приехали сюда со всей Империи, потратили время, деньги, силы. И теперь их будущее висело на волоске.

Я не мог их подвести. Не имел права.

Комната для совещаний была небольшой — стол, несколько кресел, окно с видом на больничный двор. Пахло свежей краской и новой мебелью. Ещё неделю назад здесь было пусто.

Как только дверь за нами закрылась, с лица Журавлёва словно сняли маску.

Ярость исчезла. Гнев растворился. Передо мной стоял усталый, измотанный человек — не грозный Магистр Гильдии, а просто старик, попавший в переплёт.

Он тяжело опустился в кресло, вытирая платком испарину со лба.

— Господи, — пробормотал он. — Ненавижу это всё…

Барон и я переглянулись. Это было… неожиданно.

— А теперь, — я подошёл ближе, скрестив руки на груди, — объясните, что это было. Что за спектакль?

Журавлёв поднял на меня глаза — маленькие, усталые, с покрасневшими белками.

— Илья… Мастер Разумовский… — он вздохнул. — Ты же знаешь, после того случая… в общем, я на твоей стороне. Еще и со стекляшкой ты помог. Ты спас губернию, спас тысячи жизней. Я этого не забыл. Но…

— Но?

— Меня прижали. Жёстко и быстро. Сверху.

Барон шагнул вперёд, и в его глазах я увидел что-то похожее на тревогу.

— Кто? — его голос был резким. — Кто посмел?

Журавлёв помолчал, собираясь с духом.

— Этот ваш… лекарь. Которого вы отсеяли на первом этапе. Павел Лесков.

Я нахмурился. Лесков? Тот самый Лесков, который три часа сидел с одной пациенткой? Мягкий, добрый, совершенно неприспособленный к жёсткой работе Лесков?

— Что с ним?

— Оказывается, он не такой уж и простачок, — Журавлёв криво усмехнулся. — Его дядя — заместитель министра здравоохранения Империи. Павел Аркадьевич Лесков-старший. Слышали о таком?

Я почувствовал, как что-то холодное сжалось в груди.

Замминистра. Твою мать.

— Продолжайте, — сказал я ровным голосом.

— Наш юный «идеалист» написал жалобу. Не в Гильдию, не в губернское управление — напрямую дяде. В столицу, — Журавлёв достал из кармана мятый листок. — Вот, мне переслали копию. Послушайте, что там написано…

Он прочистил горло и начал читать, иногда запинаясь:

— «Турнир, организованный Мастером Разумовским, является примером бесчеловечного отношения к медицинским работникам. Участники подвергаются жестокому психологическому давлению. Симуляции создают условия, опасные для психического здоровья. Оценка проводится по произвольным, субъективным критериям. Отсев носит унизительный, публичный характер, направленный на разрушение профессиональной репутации…»

Он отложил листок.

— И так далее. Три страницы. Турнир назван «мясорубкой», а ты, Разумовский, — «бездушным экспериментатором, для которого люди — расходный материал».

Тишина повисла в комнате.

Я стоял неподвижно, чувствуя, как гнев медленно закипает где-то глубоко внутри. Не горячий, импульсивный гнев — холодный, расчётливый, опасный.

— Двуногий, — Фырк присвистнул. — А мальчик-то с зубами оказался. Прикинулся овечкой, а сам — волчонок.

Лесков. Добрый, мягкий, эмпатичный Лесков. Который три часа держал за руку плачущую девушку. Который выглядел таким потерянным и обиженным, когда его отсеяли.

Оказывается, он просто выбирал момент для удара. Ждал, пока уязвимость станет максимальной.

— И что в итоге? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Пришёл приказ сверху, — Журавлёв развёл руками. — Немедленно прикрыть эту лавочку. Провести проверку. Отстранить организаторов до выяснения обстоятельств.

Барон побагровел.

— Это произвол! Мы действовали в рамках закона! Все разрешения…

— Барон, — перебил я его, не повышая голоса. — Закон — это то, что решат люди наверху. Вы же аристократ. Должны понимать.

Я повернулся к окну, глядя на заснеженный двор.

Я же предупреждал. Я говорил, что с людьми нужно мягче. Что публичные казни репутации — это плохая идея. Но нет, барон решил устроить показательную порку…

— В этом есть и ваша вина, барон, — сказал я вслух, не оборачиваясь. — Я об этом уже говорил. С людьми нужно было мягче. Один на один, за закрытыми дверями. А не на глазах у сотни коллег.

Штальберг промолчал. В его молчании было что-то похожее на признание вины.

Я стоял у окна, глядя на серое зимнее небо, и думал.

Замминистра здравоохранения. Это серьёзно. Очень серьёзно. Один звонок и турнир закрыт. Один росчерк пера и моя лицензия отозвана. Один приказ и центр так и останется пустым зданием, памятником несбывшимся мечтам.

Я мог бы позвонить Императору.

Эта мысль мелькнула и тут же была отброшена. Нет. Контакт с Императором — мой последний козырь. Атомная бомба, которую можно использовать только раз. Тратить её на решение такой… мелкой проблемы? На какого-то обиженного мальчишку с влиятельным дядей?

Глупо. Недальновидно. Расточительно.

Нужно справиться своими силами. Универсального решателя проблем не существует — я не могу бегать к Императору каждый раз, когда что-то идёт не так. Иначе какой смысл во всём этом? В турнире, в центре, в моих амбициях?

— Барон, — я повернулся к Штальбергу. — У вас есть выходы на министерство? Сможете уладить это на их уровне? Без привлечения… тяжёлой артиллерии?

Штальберг задумался, потирая подбородок.

— Попробую, — сказал он наконец. — У меня есть знакомые в аппарате министра. Пара человек, которые мне кое-чем обязаны. Но…

— Но?

— Это займёт время. Дни, может, неделю. И результат не гарантирован. Лесков-старший — серьёзная фигура. С ним не так просто договориться.

Дни. Неделя. А в зале сидят тридцать финалистов, которые ждут продолжения турнира. Которые приехали со всей Империи. Которых нельзя держать в подвешенном состоянии бесконечно.

— Что делать с турниром сейчас? — озвучил мои мысли барон. — Распустить людей? Отложить?

Я покачал головой.

— Если распустим сейчас — второй раз они не приедут. Никто не поверит, что мы способны довести дело до конца. Вся идея — коту под хвост.

Я повернулся к Журавлёву.

— Аркадий Платонович. Вы — глава Владимирской Гильдии. Что формально нужно, чтобы мероприятие продолжилось? Какие бумажки, какие подписи?