— Прости, Шамиль, — хриплю. — Прости, что я проебал всё.

Я не мог больше оставаться здесь. Я сгорю в этом месте, если останусь дольше.

Пошел в уцелевший корпус. Их несколько два неподалеку от главных ворот и один чуть подальше. От сгоревших корпусов отделились сеткой рабицей. Дверь толкнул. Простое здание, с серыми стенами, всё внутри такое же мёртвое, как и снаружи. К администратору подошел.

- Начальство где?

- Сегодня не приемный день, - говорит нагло тетка с красными волосами в очках как у совы. Наклоняюсь к ней.

- Если меня не примут, то у вас сегодня будут принимать скорую неотложку. Вы будете первой пациенткой.

Дернулась, побледнела.

- Кабинет Александра Дмитриевича на втором этаже в конце коридора.

***

За столом сидит какой-то бледный мужичок. Лысый, с ублюдочным взглядом. Александр Дмитриевич, кажется. Вот он-то и есть заведующий. Глаза у него мечутся, как у крысы, загнанной в угол. Он понимает, что я пришёл не просто побазарить.

— Здравствуйте, — говорит он. Слышно, как его голос дрожит.

— Личное дело моего сына, Шамиля Салманова! — говорю я сквозь зубы.

Он сжимает губы, кивает, нервничает.

— Возможно, оно утрачено, — начинает мямлить.

— Утрачено? Ты, сука, сейчас про смерть моего сына говоришь! Это что, для тебя норма, чёрт тебя дери?

Голос мой низкий, срывающийся на рык. Мой кулак уже готов впечатать этого трусливого ублюдка в стену. Тварь. Он видит, что я не шучу.

— Нет-нет, конечно же, — торопится он, подскакивая с места, пятится. — Но… многое пропало… в пожаре…

— Слушай сюда, урод. Найдёшь дело моего сына, или я тебя на твоем столе как таракана раздавлю!

Он кивает, бледнеет и пулей вылетает из кабинета. Мразь. Вот всегда так. Все боятся. Боятся, как крысы вороватые, что кто-то придёт и вытянет из них правду. Я заставлю его проглотить свои слова, если он хотя бы пикнет мне о том, что «не может найти».

Через минуту этот слизняк вернулся, в руках папка. Вонючий подонок.

— Вот… личное дело… вашего сына…

Я вырываю папку из его рук, открываю. Смотрю. Листаю. И на какой-то момент всё вроде бы в порядке. Но когда дохожу до диагноза, внутри что-то переворачивается.

— Чёрт возьми... — слова застряли в горле. Я смотрю на страницы, не веря своим глазам. — Что за херня здесь написана?

Александр Дмитриевич застыл, его лоб покрылся испариной. Я чувствую, как в груди поднимается ярость, как она пробивается наружу, готовая прорваться лавиной. Листаю дальше, резко останавливаюсь на странице с диагнозом. Шизофрения? Препараты, возраст...Все левое. Что это за дерьмо?

— Почему здесь всё иначе? — рычу, мой голос стал жёстким, как сталь. — Ты что, мразь, диагнозы детям подделываешь?

Он отшатнулся, его взгляд метался, как у загнанного животного. Слова срывались с его губ, мелкие, трусливые извинения, но я не слушал. Гнев душил меня.

— Послушайте, — начал он, голос дрожал. — Я... я не могу точно сказать... это всё могло быть связано с его лечащим врачом... — Его глаза закатились, он явно не знал, что сказать.

— Лечащим врачом? — мой кулак ударил по столу с такой силой, что бумаги разлетелись в разные стороны. — И где он? Почему этот сукин сын не здесь? Где он сейчас, чёрт тебя подери?

Моя рука сгребла его воротник, я поднял этого засранца так, что его ноги оторвались от пола. Он бледнел с каждой секундой все больше, дыхание сбилось.

— Он... он уволился. — Бормотал, задыхаясь. — Уехал... за границу сразу после... инцидента.

— Инцидента? — я буквально проревел это слово ему в лицо. — Это ты, сука, смерть моего сына называешь инцидентом? Ты считаешь, что это просто грёбаная ошибка?

Он посерел, как мертвец. Видно было, что он готов был сейчас обделаться, лишь бы выжить. Но меня уже не остановить. В голове звенела только одна мысль: они что-то скрывают.

— Дай сюда его фото! — рычу, отпуская его. — Фото Шамиля!

Он снова нервно затрясся и начал рыться в ящике стола. Пискливо заикаясь, что всё, что у них осталось, — это копии. Он найдет…прямо сейчас.

Через минут пять сунул мне в руки небольшую флешку. Взгляд его был полон страха, как у крысы, прижатой к стенке. Как же мне хотелось переломать его мелкие косточки.

— Всё... всё, что осталось... на флешке, — промямлил он.

Я вырвал у него из рук этот чёртов накопитель и, не сказав больше ни слова, развернулся на пятках, выходя из этого проклятого места. Но внутри... Внутри у меня всё сжималось. Я выжал из этого ублюдка всё, что мог. Но это не возвращает мне Шамиля. Это не возвращает моего сына. Всё, что осталось — флешка с изображениями. Моя единственная надежда увидеть его хоть ещё раз.

Я сел в машину, сжал флешку так, что едва не раздавил её. Включил зажигание и вдавил педаль газа в пол. Хотелось вырваться из этого адского места как можно скорее. Но, чёрт возьми, даже гул мотора не мог заглушить рёв боли внутри.

***

Каждый день начинается одинаково — с бездны. Когда я открываю глаза, в груди нет ничего. Просто ледяное оцепенение, будто в этот момент моё сердце решило остановиться и больше не возвращаться к жизни.

Сначала я не понимаю, где нахожусь. Тишина оглушает, стены давят. Комната вроде бы моя, но всё кажется чужим. Я смотрю на потолок, который в первый раз кажется мне бесконечным, словно эта комната — лишь преддверие пустоты, в которую меня втянуло. Пустота, где нет Марата.

Как он мог оставить меня вот так? Как я могла допустить его гибель?

Встаю с кровати на автопилоте. Шаг вперёд — не по собственному желанию, а потому что тело помнит, что нужно двигаться. Я иду к окну, распахиваю шторы и смотрю в серое, безжизненное небо. Слишком холодное, чтобы в нём увидеть что-то утешительное. Слишком безразличное, чтобы забрать мою боль.

Но нет. Моя боль остаётся со мной. Она врезалась в мою кожу, пропиталась в кости, стёрла всё, что было во мне до этого. Больше нет Алисы, которая могла любить и чувствовать. Я — тень. Я — осколок. Всё, что было во мне живого, умерло вместе с ним. Каждый день начинается одинаково. И каждый день заканчивается одинаково. С пустотой, которая душит меня сильнее с каждой секундой.

Я тяну руку к телефону. Пальцы дрожат. Мне хочется ему позвонить…Набрать номер и услышать его голос. У меня нет друзей…у меня нет знакомых. Никого нет, кроме детей и Миро. Единственный человек, который знал меня по-настоящему, мёртв. А я убила его. Моя месть довела его до этой точки. До точки, где не осталось ни пути назад, ни спасения.

"Это я толкнула его на этот путь. Это я стала причиной его смерти." Эти слова — моя новая молитва. Я повторяю их каждый день, как заклинание, которое никогда не освободит меня. Марат мёртв, и это моя вина.

Миро пришёл без предупреждения. Я не слышала его шагов, не заметила, как он вошёл. Только когда дверь тихо скрипнула, я подняла глаза. Его лицо напоминает, что жизнь продолжается и я почти ненавижу его за это. Потому что для меня она остановилась.

— Нам нужно поговорить, — его голос всегда такой ровный, спокойный, даже когда весь мир рушится вокруг.

Я молчу. Не хочу говорить. Не хочу его видеть.

Но он не уходит. Он знает, что мне нужно его выслушать, даже если я сама этого ещё не осознала. Его глаза спокойные, но я вижу, что под маской сдержанности кроется что-то гораздо большее.

— Это касается Аминат.

Я поднимаю голову. Мои мысли уже давно перестали блуждать вокруг этой женщины. Её смерть казалась логичным завершением всех тех ужасов, которые она принесла в мою жизнь. Но как только Миро произнёс её имя, я почувствовала, как внутри меня что-то шевельнулось. Плохое предчувствие.

— Она оставила дневник, — продолжил Миро, пристально глядя на меня. — Я нашёл его. В нём есть запись, которая может многое объяснить.

Я по-прежнему молчу. Миро продолжает, словно видит, как внутри меня зарождается протест, но ещё не знает, как его победить.

— Мадина, — он говорит её имя с таким отвращением, что это заставляет меня поднять глаза. — Она договорилась с Шахом об изнасиловании. Всё, что случилось тогда... Это чтобы Марат бросил тебя. Это был их план. Она знала о тебе давно. Серая паучиха плела свои интриги…Мы считали, что самый страшный враг Аминат, но мы с тобой ошиблись. Самый страшный враг – это чокнутая Мадина. У Аминат было на нее досье. Вот. Прочти…