Пограничники били. Глухие звуки их ударов все повторялись и повторялись. Махваш все дрожала.

Мирзак не кричал, только поскрипывал от боли.

— Что тут такое⁈ Что творится⁈ — крикнул вдруг Муха, появившийся неведомо откуда.

Вместе с ним пришли и Орлов с Наливкиным. Лица обоих ничего не выражали и казались вырезанными из гранита.

— Отставить! Хватит! А то убьете!

Пограничники прекратили бить Мирзака так же резко, как и начали. Распаренные, задыхающиеся, они медленно разошлись. Мирзак вяло шевелясь. Сил встать самостоятельно у него не было. Он только и мог, что жалобно пыхтеть и поскрипывать.

— Он… Он пытался напасть на девочку, товарищ старший лейтенант, — торопливо доложил Самсонов, все еще борясь с собственным дыханием. — И напал бы, если б Саня не оказался у него на пути.

Муха оценил взглядом сначала меня, потом Махваш и, наконец, снова взглянул на Мирзака.

— Поднять, — приказал он.

— Тебе нужно получше следить за твоими пленными, товарищ Орлов, — кисловато заметил Наливкин.

При этом он смотрел не на особиста, а на то, как пограничники заставляют скрючившегося от боли Мирзака встать на ноги.

Орлов что-то ответил Наливкину, но тихо. Так, чтобы никто из окружавших место события и глазевших на все это солдат не услышал его слов.

Наливкин ему не ответил. Вздохнул.

— Хорошо вы его отделали, — проговорил Орлов, критически осматривая окровавленную физиономию Мирзака. — Он идти-то хоть сможет? У меня его тащить некому.

БТРы катили по каменистой дороге. Дороге, которая стала уже настолько привычной глазу, что временами казалось, будто в целом мире не существует больше ничего, кроме этой дороги, этих склонов и скал. Этого «Темняка».

Машины медленно загребали колесами. Подпрыгивали на кочках и проваливались в вымоины. Камни хрустели под их объемными покрышками.

Пограничники, укутавшись в плащ-палатки и обнимая автоматы, тряслись на броне.

Короткий световой день «Темняка» уже шел к завершению. Время подходило к четырнадцати часам, и солнце уже как час скрылось за большой горой, накрывавшей местные долины и ущелья своей тенью.

Спецгруппа ушла еще утром. Примерно к десяти часам мы завершили взрывные работы, оставив от трофейного оружия духов лишь воронки, полные изувеченного железа. Взрывы получились что надо. Громыхнуло так, что Муха аж запереживал, не сойдет ли с гор камнепад.

По плану, к восемнадцати часам мы должны были подойти к «Кабаньему клыку». Заночевав там, на следующий день выйти на «Вертушку». А после направиться прямиком к выходу из перевала «Катта-Дуван». Должны были, наконец, покинуть его ущелья и многочисленные, отделенные друг от друга скалами и горами долины. Вернуться к расположению заставы Стаканова.

— Все! Сказал все и точка! — Самсонов возбужденно ударил по броне кулаком. Ударил совсем так, как бьет рассердившийся муж по кухонному столу. — ЦСКА — это не команда! Это формула победы! Как ты не поймешь, Тоха? Тарасов просто взял и собрал настоящую машину! Как танк прет. Сел и поехал всех давить.

Антон Пчеловеев закатил глаза.

— А чего ж твоя машина «Крыльям» проиграла?

Я сидел у башни БТР и слушал, как болтают бойцы. Спор развивался классически. Сначала парни болтали ни о чем. Потом быстро сошлись во мнении, что футбол — скукотища, где одиннадцать мужиков гоняют мяч по полю, и целыми таймами не происходит ничего интересного. Потом столь же быстро сошлись и в том, что хоккей — вот эталон зрелищной и захватывающей командной игры.

Спор разгорался все яростнее. По большей части в «горячую фазу» его перевел Самсонов, чей главный аргумент почти всегда звучал так: «Чего⁈ Вот дать бы тебе по шее! Сразу все ясно станет!»

Пчеловеев же отстаивал свое мнение стойко, но сохранял спокойствие. Скромный Матовой, как всегда, скромничал.

В общем-то, ребята, в сущности, прощупывали друг друга, перебирая темы для разговоров, чтобы, в конце концов, нащупать то, о чем можно поспорить. Короче говоря — с пользой провести время и занять себя чем-то, пока дорога скучно бежит под днище БТРов.

— А мне вот… — несмело присоединился почти всегда молчавший Сережа Матовой, — мне вот Спартак нравится. С огоньком играют…

— Твои армейцы, как сонные мухи катались, — продолжил Пчеловеев, не обратив совершенно никакого внимания на слова Матового. — Да и вообще. Уже давно нету в их игре никакой души. Одни схемы заученные. А знаешь почему? Потому что трусят они играть изобретательно.

— Нет души⁈ — Лицо Самсонова вытянулось так, будто он воспринял слова Антона как личное оскорбление. — Схемы заученные⁈ Да у нас Харламов — вот душа! Ты, дружок, видать давно зрение не проверял, раз тебе схемы чудятся! Ты видал, как он шайбу ведет⁈ Это ж, екарный бабай, балет, а не хоккей! Глаз радуется!

— Пускай ведет, как хочет, — пожал плечами Матовой. — Пускай хоть спляшет. Все равно Третьяка ему не пробить.

— Чего⁈

— А чего слышал. Вот сам посуди: что лучше? Одна забитая шайба или десять отбитых? Простая математика.

— Чего⁈ Какая математика⁈ — окончательно возбудился Самсонов. — Вот дать бы тебе по шее! Сразу все ясно станет!

— Это чего ж мне станет ясно? — хмыкнул Пчеловеев, покрепче прижимая автомат к груди.

— А то! Если Харламова против Третьяка выпустить, он его… Он его, как юлу закружит!

— А Петров? — робко спросил Матовой, — он же…

— Товарищ сержант, — насмешливо пробормотал Пчеловеев, снова не обратив никакого внимания на Сережу, — когда ты говоришь, у меня такое впечатление, что ты бредешь.

— Чего⁈ Вот дать бы тебе по шее…

— А помните… — сказал Матовой гораздо громче, не оставляя попыток влиться в оживленную беседу. — Помните, как наши в прошлом году американцам проиграли? Вот позор б-ы-ы-л. Да?

Оба пограничника уставились на Сережу такими глазами, что крепкий, в общем-то, Матовой, казалось, уменьшился в размерах.

Я хмыкнул, подумав, что сейчас действительно кто-то получит по шее.

— Матовой, — раздраженно выдохнул Самсонов. — Ты…

Он не договорил, потому что наш командирский БТР ударил по тормозам так, что Самсонов чуть было не свалился с брони, а все остальные очень сильно кивнули.

— А… Зараза… Что там за черт⁈ — зло прошипел сержант и добавил матом.

— Вот и приехали, — проговорил Пчеловеев и встал, придерживая панаму от ветра.

Забиулла убрал бинокль от глаз. Вокруг него, в камнях и за скалами, прятались добрых полтора десятка душманов. Они россыпью рассредоточились по склону, ожидая приказа своего полевого командира.

Остальная часть — около двадцати человек, ждали ниже, на противоположном склоне ущелья.

Забиулла не спешил. Он наблюдал за тем, как пешая цепочка шурави поднимается по его горе к вершине. Они шли ниже. Прокладывали себе путь по неширокой, бегущей у крутой, отлогой части склона тропе.

«Он у них, — подумал Забиулла, когда снова прильнул к окулярам бинокля. — Американец у них. Я вижу твою предательскую, собачью морду, Стоун».

— Многоуважаемый Забиулла, — вдруг позвал его Халик, подлезший ближе. — Что будем делать? Если шурави поднимутся еще немного выше, засады уже не выйдет. Сейчас самый удачный момент.

— Мне плевать, — немного погодя проговорил Забиулла, опустив бинокль, — что будет с остальными шурави. Но Стоуна брать живым.

— Слушаюсь, — серьезно кивнул Халик.

— Хорошо, — Забиулла, глядя не на Халика, а вниз, на группу шурави, кивнул тоже. — Тогда начинаем. Командуй, Халик.

БТРы замерли без движения. Ишак, неведомо откуда взявшийся на довольно узкой части дороги, замер тоже.

Муха наморщил лоб. Спешившиеся и окружившие БТР пограничники, их было человек семь, включая меня, сурово и задумчиво взирали на животное. Все потому, что чувствовали западню. От «Темняка» можно было ожидать чего угодно.

К тому же ишак оказался упертым. Мы уже пробовали ему сигналить. Пробовали напугать громкими и весьма дружными криками и свистом. Пробовали даже переть носом бронемашины. Все было впустую.