— Сломайте, — пожал плечами Стоун, — во время болевого шока у человека путаются мысли. Он не способен последовательно излагать их. А ведь вам этого и надо. Да?
— Ах ты… — Орлов шагнул к Стоуну. Американец даже не выпустил из рук кружки.
Я встал. Майор Наливкин щелкнул бычком и в два шага оказался рядом.
— Тихо, товарищ капитан, — строго, добавив в голос офицерского тона, проговорил я.
Орлов, подсознательно почувствовав эти нотки моего голоса, уставился на меня округлившимися от удивления глазами. Впрочем, они почти сразу стали злыми, раздраженными.
— Селихов…
— Отставить, товарищ капитан, — строго остановил его Наливкин. — Ты еще не выполнил свои условия договора, Денис. А значит, я все еще в полном праве забрать Стоуна себе.
Орлов недобро сузил глаза.
— Вы хотите, чтобы простой солдат обладал важной оперативной информацией, а, товарищ майор? А вы не думали, что в таком случае он становится отличной целью для…
— Если вы так печетесь об оперативной информации, — перебил его я, — тогда вам не следовало соглашаться на наши условия, товарищ капитан.
— Ты будешь указывать мне…
— Тихо, Денис, — строго прервал его Наливкин. — Вернись на свое место.
Злой взгляд Орлова перескочил с меня на Наливкина и, казалось, стал еще злее.
— Вернись на свое место, — отрывисто повторил Наливкин.
Орлов сплюнул, тихо заматерился и снова оперся спиной о борт БТР. Нервно закурил. Стоун наблюдал за всей этой перепалкой и молчал. На лице его, казалось, светилось чуть ли не блаженство.
Наливкин тоже зашагал туда, где стоял прежде. По пути мимоходом подошел ко мне и шепнул:
— Ты глянь на него. Он бы сейчас отдал правое яичко за то, чтоб на нас духи напали, а ваш со Стоуном разговор сорвался.
— Если господа советские военнослужащие закончили ругаться, — с явной усмешкой начал Стоун, — я бы тоже предпочел закончить наш разговор побыстрее. Или изволите подождать, пока вы наконец не подеретесь? В таком случае, я ставлю на Селихова.
Орлов снова сплюнул и снова тихо заматюкался. Наливкин, отвернувшись, смотрел в темноту и молчал.
— Начинай, Стоун, — проговорил я, присаживаясь на ящик. — Что за «Зеркало»? Кто автор?
Стоун тихо, суховато хмыкнул. Потер переносицу, на которой уже засохла неприятная ссадина.
— Автор? Не человек. Автор — страх, товарищ Селихов, — проговорил посерьезневший Стоун. — Страх перед взаимным уничтожением. Классическая вербовка, шпионаж — это дуэль на пистолетах. А если пистолеты заряжены ядерными боеголовками? Игра меняется. Нужно не стрелять. Нужно…
Стоун вдруг задумался так, будто позабыл какое-то слово на русском языке и теперь судорожно пытался вспомнить его, пощелкивая при этом пальцами.
— Расшатывать, — наконец сказал он, — точно. Расшатывать. Это подходящее слово. Нужно ослаблять опору противника до тех пор, пока он не оступится сам.
Офицеры вдруг переглянулись. Во взгляде Орлова стояло хмурое недовольство. Во взгляде Наливкина — подозрительность.
— Говори яснее, Стоун, — сказал я.
— Хорошо. Яснее, — он кивнул. — Начало шестидесятых. У нас в РЭНД сидел один сухой, как черствый хлеб, теоретик — доктор Фрост. Он смотрел на ваш Союз не как на идеологию или армию. Ни как на обезумевших комми или «Красную империю зла», о которой вещали из каждого радио у нас, в США. Он смотрел на Союз как на сообщество. Сеть людей, узлов, соединенных отношениями, проблемами, невзгодами. И он задался вопросом: что, если не атаковать систему снаружи? Что, если найти в ней слабые узлы… и надавить? Надавить на эти самые отношения и невзгоды? Надавить аккуратно. Точечно. Чтобы стресс пошёл по всей сети, вызывая сбои там, где мы даже не целились.
Стоун замолчал и окинул меня и офицеров взглядом. Взгляд этот показался мне взглядом… уставшего человека. Взглядом, которого я еще не видел у Стоуна. Орлов не шевелился, недовольно посматривая то на меня, то на американца. Наливкин закурил, и огонек сигареты осветил его грубоватое лицо. Дым заклубился в отсвете керосиновой лампы.
— Сбои? — спросил я, в общих чертах понимая, о чем говорит Стоун.
Тем не менее, я хотел, чтобы он сам проговорил свои мысли, развеяв или подтвердив мои догадки.
— Когда я почти слово в слово рассказывал это капитану Орлову, — Стоун кивнул на особиста, — он предположил, что речь идет о диверсиях. Но нет. Диверсия — это действие. Взрыв, пожар. Это оставляет след, указывает на врага. «Зеркало» работало иначе. Его задача — создать не действие, а бездействие. Или… действие, которое со стороны выглядит как глупость, халатность, мелкая человеческая слабость. То, за что наказывают своих, не ища руки Вашингтона.
— Примеры, — сказал я, глядя при этом не на Стоуна, а на Орлова и припоминая его рассказ.
Стоун вздохнул. Лицо его из уставшего сделалось серьезным. Даже угрюмым.
— Семьдесят третий год, — начал он, и голос американца зазвучал монотонно, как у лектора, рассказывавшего опостылевший ему материал. Только взгляд Стоуна оставался холодным взглядом аналитика. Аналитика, изучающего методы того, как уничтожить большую страну. — Семьдесят третий год. Зеленоград. Инженер-электронщик, условно «Часовщик». У его жены редкая болезнь. Лекарства нет в Союзе. Через финскую «родственницу» приходит помощь. Чудо. Семья счастлива. Через полгода «Часовщика» просят об одной услуге — просто фиксировать, как часто к его НИИ приезжают черные «Волги». Номера, время. Не воровать чертежи. Не подкладывать «жучки». Просто считать машины. Он считал. Через год наша резидентура знала, какие из ваших военных НИИ получают самый высокий приоритет. «Часовщика» взяли? Нет. Он умер от инфаркта в семьдесят шестом. Никогда не знал, на кого он работал.
Я молчал. Ветер завывал в ущелье, брезент хлопал, как парус.
— Или вот, ближе к делу. Семьдесят седьмой год. Условный химкомбинат «Каприз». Инженер по технике безопасности. Его сын… инвалид с детства. Нужна сложная операция, которая делается только в Швеции. Внезапно находится «благотворительный фонд». Мальчика везут в Стокгольм. Отец плачет от счастья. А потом к нему приходит просьба. Не саботировать. Нет. Просто… задержать на три дня отчет о коррозии в магистральном трубопроводе. Не скрыть аварию. Просто дать ей случиться чуть позже, чем положено. Он задержал. Труба лопнула. Выброс хлора. Погибло двенадцать человек, в основном рабочие смены. Расследование? Естественно. Халатность. Инженера осудили, дали срок. Он так и умер в лагере, не понимая, что был винтиком в машине, целью которой была не труба, а график выпуска одной важной присадки для вашего ракетного топлива. Операция «Фосген» записана в архивах ЦРУ как «успешная». Потери агента — приемлемые.
Стоун, кажется, ожидал моего комментария. Однако я молчал. Молчал, потому что думал. Думал о Шамабаде. Думал о Климе Вавилове. Думал о девочке по имени Амина, которую Захид-Хан заставил носить мины на нашу сторону Пянджа. Подумал о Климе Вавилове, которого через Амину заставляли совершить диверсию на Шамабаде перед самой атакой душманов на заставу.
Конечно, способы принуждения в тех ситуациях были грубоваты, а исполнение хромало, но… Очень уж и то, и другое походило на метод, стоявший в основе «Зеркала». Будто бы кто-то научил духов им пользовать. Рассказал, как «надавливать на узлы». Как «использовать связи».
Стоун заметил, как я задумчиво хмурюсь, как перебираю в памяти те злосчастные эпизоды.
— Значит, — не сказал, а утвердил я. — Значит, метод «Зеркала» применялся на Шамабаде.
Стоун, кажется, оживился. Даже едва заметно улыбнулся. Свет керосинки выхватил складки морщинок у его рта заметными тенями.
— На Шамабаде? Нет, Селихов. Я веду не к Шамабаду. Я веду к тебе. Потому что «Зеркало» — это не про места. Оно про людей. Про их слабости. Про их родных. Брат у тебя есть, верно? Близнец. В ВДВ. — Стоун посмотрел на меня, но потом перевел взгляд на Орлова, словно бы проверяя реакцию офицера особого отдела. — Интересное совпадение для системы, которая обожает работать с родственными связями. Разлучить близнецов… это классический ход «Зеркала». Создать дистанцию. Ослабить одну связь, чтобы надавить на другую. Не нужна ли помощь твоему брату, Селихов? Медицинская, может? Или… карьерная? Чтобы из «горячей точки» перевести куда подальше?
