— Потому что они слабы. А патроны имеют свойство кончаться внезапно. Теперь есть лишь два человека против двадцати. Математика, Мирзак. Её не обманешь.

— Математику — нет, — просипел Мирзак. — Но охотника — можно. Я сам так делал. Притворишься подранком, увлечёшь за собой в чащу, а там… там уже ловушка.

— Какая ловушка? — голос Халим-Бабы стал опасным, тихим. — В тех камнях? Где они прячутся, как тараканы? Камни ловушкой станут? Или, может, у них пушка спрятана?

Несколько моджахедов, стоявших вокруг, рассмеялись. Мирзак вдруг устыдился и почувствовал, как кровь приливает к щекам. Но он давил. Давил, потому что чуял — кожей, нутром чуял — подвох. Потому что понимал — если Халим-Баба не получит американца, если что-то пойдёт не так, то первым, на ком полевой командир сорвёт злость, будет именно Мирзак.

— Они не отступают, — сказал он, глядя Халим-Бабе прямо в глаз. — Не пытаются уйти. Знают, что нас много. Знают, что патроны у них на исходе. Почему? Почему не отступают? Не пытаются незаметно скрыться?

— Потому что некуда, — цинично бросил Халим-Баба. — Потому что твой американец — жирная свинья, и тащить его этот шурави не может. Потому что они надеются, что мы уйдём. Или что с неба упадут ангелы с огненными мечами. Надежда — последнее, что умирает в дураке.

— У шурави, — Мирзак почти выкрикнул это, — у шурави надежда умирает первой. Первой! Потом уже всё остальное. Они не надеются. Они делают. Сражаются до конца. И эти двое тоже будут сражаться до конца. Их слабость — только видимость. Они что-то готовят…

— Готовят что? — Халим-Баба сделал шаг вперёд, и его тень накрыла Мирзака. — Говори. Конкретно. Или просто заткнись.

Мирзак замер. Конкретно? Он не знал. Чувствовал лишь металлический, неприятный привкус во рту. Можно было бы сказать, что это кровь, однако сейчас привкус этот казался Мирзаку привкусом обмана.

— Гранаты, — выдохнул он. — У них должны быть гранаты. Почему не бросают? Экономят? На что? На последний бой. На тот бой, когда мы все полезем к ним в пасть.

Халим-Баба затянулся, выпустил дым. Потом медленно, с наслаждением, стряхнул пепел Мирзаку на голову.

Бывший хан даже приглушённо зарычал, мотнул головой и уставился на Халим-Бабу злым взглядом. Однако почти сразу задавил вспыхнувшую в груди ненависть. Его остановил ответный взгляд Бабы — надменный, холодный, до омерзения снисходительный.

— Ты бредишь, хан, — сказал Халим-Баба. — Бредишь от страха и побоев. Тебе везде мерещатся ловушки. Они не бросают гранаты, потому что у них нет гранат. Если бы были, они давно пустили бы их в дело. Ещё на последнем штурме. Ты видел, как близко к руинам подошли мои люди? Нужно быть последним глупцом, чтобы не воспользоваться гранатой в такой ситуации. А кажется, они не глупцы.

Он повернулся к своим людям. К тем, кто уже перевязывал раны, кто пил воду и перезаряжал оружие. К тем, кто с ненавистью смотрел на руины.

— Хватит играть с ними, — громко сказал Халим-Баба. — Следующий штурм — последний. Идут все, кто может держать оружие. Идут все. И вы, мои воины, возьмёте их живыми…

Халим-Баба осекся. Впрочем, он поправился быстро:

— Американца взять живым. Шурави брать, только если получится. Если же нет — убить.

— Халим-Баба! — Мирзак попытался встать, но конвоир грубо толкнул его плечом. Мирзак упал обратно на камни. — Не надо! Пошли лучших стрелков, пусть жмут их дальше! Не лезь в логово! Ещё слишком рано!

Но его уже не слушали. Халим-Баба махнул рукой. Моджахеды засуетились, подтягивая ремни и передёргивая затворы. Азарт предстоящей лёгкой победы уже светился в их глазах.

Мирзак смотрел, как они строятся в стрелковую цепь. Смотрел и чувствовал, как мерзкое, неприятное чувство беспокойства ползает по его внутренностям.

Халим-Баба снова подошёл к нему. Наклонился.

— Сиди тут. И смотри. Смотри, как воины Халим-Бабы делают дело. А потом… потом мы с тобой поговорим о долгах. О всех твоих долгах передо мной, Мирзак-Хан. А видит Бог, этот бой добавил тебе новых.

Он выпрямился, обвёл взглядом свою готовую к броску банду.

— Вперёд! Аллах велик!

Цепь дрогнула и поползла вверх по склону. Они шли медленно, не спеша, пригнув головы. Шли, чтобы на сей раз не отступить.

Мирзак закрыл глаза. Он уже слышал вдалеке первые, редкие выстрелы из руин. Слабые. Будто и правда последние.

И от этого ему стало страшно.

Гул одиночных выстрелов быстро перерос в бурю. В бурю плотного, мощного вражеского огня. Да такого, что невозможно было поднять головы.

— Пора отходить! Сметут же! — крикнул Стоун, когда пару раз выстрелил в слепую.

Пули его ушли скорее в небо, чем куда-то в сторону противника, а звук их просто потерялся в треске и щелчках автоматных очередей.

— Рано! — закричал я, тоже паля в слепую. — Иначе не купятся!

Я аккуратно приподнял голову, но почти сразу пришлось вернуться за укрытие, чтобы не нарваться на шальную пулю. И всё же посмотреть, как продвигается противник, я успел.

Они шли стрелковой цепью, ровно и почти не прячась за укрытиями. Лишь слегка пригнули головы. Казалось, духи даже не реагируют на наши выстрелы. Не пытаются даже залечь, когда я или Стоун открывали огонь одиночными.

С каждым метром, что преодолевал враг, град пуль, казалось, становился только плотнее. Они обстреливали всё — и руины углов, и остатки стен. Пули щёлкали и по нашему укрытию, и там, где нас не было в помине.

— Они близко! — заорал Стоун, который явно уже стал серьёзно беспокоиться. — Сейчас станут кидать гранаты!

— Не станут!

— Да с чего бы⁈ Закидают нас, и дело с концом! Им даже заходить не придётся! Я сразу говорил — твой план говно собачье!

— Заткнись и сиди, — зло сказал ему я. — Ну или можешь уносить отсюда свою жопу. Если тебя, я погорюю лишь о том, что пулю пустил не я.

Стоун стиснул зубы. Потом сощурился и закрыл голову руками. Всё потому, что его засыпало камешками от попадания особо кучной очереди.

Они не стали. Душманы подошли аккурат на бросок гранаты, но никто не схватился за взрывчатку. Я понимал — они хотят взять нас живыми. Если и не нас обоих, то хотя бы Стоуна. И это обстоятельство сыграло нам на руку.

— А теперь — давай! Назад! — приказал я.

Мы, пригнувшись чуть ли не к земле, помчались прочь от руин, за неширокий навал кирпичей и земли, что лежал посреди двора. Оба юркнули за него. Устремили стволы наших автоматов к входам — двум прорехам в руинах, через которые вероятнее всего мог пройти враг.

Уже спустя минуту душманы стали перескакивать прямо через низкие стены руин — двое или трое духов оказались внутри, тут же стали искать нас взглядами.

— Я говорил! Говорил, что план твой — чёртово самоубийство! — причитал Стоун.

— А что ж тогда согласился? — спросил я, когда заметил, как группа духов цепью собирается зайти через прореху.

— А что…

Стоун не закончил. Не закончил, потому что раздался хлопок. Почти сразу за ним — второй.

Это сработали установленные меж камней гранаты Ф-1, которые мы поставили под своим весом или зажали меж камней.

Я наблюдал за тем, как гранаты взрываются яркой вспышкой под ногами духов. Наблюдал, как входы тут же окутывает светло-серый дым. А ещё — как падают и кричат поражённые осколками люди.

Духи шли плотно. И это их погубило.

— Огонь! Огонь! — скомандовал я, а потом принялся разряжать в растерявшихся от внезапных взрывов душманов свой последний магазин.

Стоун замешкался, но всё же достаточно быстро присоединился ко мне.

Мы стреляли метко, одиночными или короткими очередями. Били душманов, кто машинально залёг прямо там, где стоял. Били раненых, чьи судорожные движения мелькали в дыму. Били тех, кто умудрился уцелеть от взрывов, но растерялся от внезапности.

Били методично и спокойно. Хладнокровно.

А душманы кричали. Кричали, суетились в панике. И умирали. Те, кто поумнее, пытались и нас закидывать гранатами. Но кидали наобум, лишь бы кинуть. Советские гранаты, преимущественно РГД-5, безвредно хлопали во дворе. На фоне всеобщей неразберихи взрывы эти напоминали разрывы детских петард.