Я умру, если мы будем ждать дольше.

— Здесь. Сейчас. Прямо сейчас.

Он напрягся. — Саттон…

— Спит. — Я расстегнула пуговицу на его джинсах. — И мы бы услышали, если бы нет. — Одного рывка хватило, чтобы расстегнуть молнию, и вот моя рука уже обхватывала его. Он был горячий, тяжёлый и такой, чертовски, твёрдый.

— Чёрт, Кэлли. — Он вытащил бумажник из заднего кармана, швырнул его на столешницу, чтобы достать презерватив.

Я взяла его, разорвала упаковку. Затем смотрела ему прямо в глаза, пока раскатывала его, проводя рукой вниз по всей длине, пока не добралась до основания, другой рукой опуская его джинсы и бельё до середины бёдер. Рычание, вырвавшееся у него из груди, сделало меня ещё более отчаянной.

— Ты уверена? — Он притянул меня к краю столешницы, отводя ткань моих шорт в сторону.

— Никогда ещё не была так уверена, — прошептала я.

Его пальцы оттянули ткань моего нижнего белья вместе с шортами, а затем они оказались внутри меня, двигаясь и сгибаясь, пока его большой палец ласкал мой клитор. Когда я раздвинула губы, он заглушил мои стоны своим ртом, его язык двигался в том же ритме, что и его пальцы.

— Ты так готова для меня.

— Я нуждаюсь в тебе, — сказала я, зная, что это единственное, что сломает его контроль.

— Каллиопа. — Затем его пальцы исчезли, и он оказался у моего входа, твердый и нетерпеливый. Он толкнулся в тот же момент, когда притянул меня к себе, положив руку мне на поясницу, а другую на затылок.

Я задыхалась, принимая каждый сантиметр.

Жесткие, глубокие толчки заставили меня стонать, и я заглушила звук, прижавшись к его шее, пока мои бёдра покачивались, отвечая на каждое движение его бёдер.

— Так. Чертовски. Горячо. — Он подчеркивал каждое слово толчком.

— Ещё. — Это было единственное слово, которое я могла произнести, обхватив его талию ногами и сцепив лодыжки. Я держалась за его плечи, когда он притягивал меня к себе при каждом толчке, и наши бёдра снова и снова соединялись.

Напряжение внутри меня усиливалось, но я держалась, даже когда тело дрожало, а дыхание прерывалось.

— Да. Чёрт возьми. Вот так. — Он просунул руку между нами и довел меня до оргазма, лаская быстрыми круговыми движениями пальцев и самым восхитительным давлением.

Я взлетела, заглушив крик между его шеей и плечом, пока волна за волной абсолютного блаженства накрывала меня. Он последовал за мной, дрожа в моих объятиях.

Нам понадобилось пару минут, чтобы восстановить дыхание, он нежно поцеловал меня, посасывая мою нижнюю губу, пока мы приходили в себя.

Это было самое безрассудное, что я делала с тех пор, как родила Саттон одиннадцать лет назад, и я чувствовала себя абсолютно прекрасно.

Он улыбнулся, лаская мои губы большим пальцем. — Теперь, когда мы сняли напряжение, могу я убедить тебя пойти со мной наверх?

Я тихо рассмеялась, улыбаясь ему в ответ. — Мы правда это делаем?

— Да. Похоже, что да, — кивнул он.

— Эксклюзивно?

— Эксклюзивно. — Он ладонью обхватил мою щёку и убрал прядь волос, выбившуюся из моего растрёпанного пучка. — Никакой другой нет.

Это была не декларация любви, но всё-таки начало.

— А у тебя? — Между его бровями пролегли две линии.

— Только ты.

Только ты один. Я велела своему сердцу заткнуться. Затем моргнула, осознав, что на кону было не только моё сердце.

— Мы не можем сказать Саттон. Не до тех пор, пока точно не поймём, что между нами. Разбить моё сердце это одно, но разбить её — неприемлемо.

— Как скажешь, — согласился он.

Я наклонилась и поцеловала его, слегка прикусив нижнюю губу, так, как он любит.

— Я хочу, чтобы ты отнёс меня наверх.

Он так и сделал. Почти рассвело, когда я наконец прокралась обратно в свою собственную кровать.

Уэстон

Вторники были нашими днями. Мы с Тео заметили, что наибольшая загрузка приходится с четверга по понедельник, поэтому объявили вторники днями отдыха, что бы ни случилось.

К тому же это совпадало с одним из дней, когда была дома Кэлли, а значит, вторники принадлежали нам, особенно когда Саттон была в школе.

Правило номер десять — уважение к тихому времени — улетело в окно, и мы могли быть шумными, как хотели. Я наслаждался моментами вместе с ней, и даже спустя всего пару часов после нашего совместного утра, я уже думал, не повторить ли это снова.

— Я всё ещё не уверена, где поставить ёлку, — сказала Кэлли, глядя на нашу пятифутовую новогоднюю красавицу. — Мы всегда ставили её у той стены. — Она указала на стену в гостиной, поднимающуюся вдоль лестницы.

— Ты всегда ставила трёхфутовую, которая умещалась на столике, — я подошёл к ней сзади и поцеловал бок её шеи.

— Это было просто, — она прислонилась ко мне. — И я могла всё скрыть, если бы услышала Саттон. Если она выйдет из своей комнаты, меня сразу спалят с этой ёлкой. С площадки у неё прямой обзор.

— Тогда я сяду наверху лестницы и буду караулить для тебя, — предложил я, обнимая её. Я не помнил, когда в последний раз чувствовал такую умиротворённость. Было ли сложно скрываться от Саттон? Конечно. Но оно того стоило: днём, когда Саттон была дома, Кэлли была моей подругой, ночью любовницей. И я понимал её логику. Я сам не горел желанием привязываться, а последнее, чего мне хотелось, — быть тем, кто причинит Саттон боль, если её ожидания окажутся… несбыточными. — И, напомню, я хотел восьмифутовую. Так что это компромисс.

Она фыркнула.

Раздался дверной звонок.

— Уходите! — крикнул я, наполовину в шутку. В мои планы на сегодняшний день с Кэлли точно не входил никто, кто стоял у двери.

— Уэстон! — Кэлли покачала головой и рассмеялась, выскользнув из моих объятий и направившись к двери.

Она открыла её и напряглась.

— Привет, Кэлли. — Рид натянул самую фальшивую улыбку, какую я когда-либо видел, а затем посмотрел поверх неё на меня. — Можем поговорить?

Кэлли оглянулась на меня, чуть приподняв брови.

Я знал, что она захлопнула бы дверь перед его носом, если бы я этого захотел — и это значило для меня всё. Грудь потеплела от самой мысли, что она без вопросов встанет на мою сторону.

— Да, — нехотя ответил я. — Заходи.

Кэлли отошла, чтобы Рид мог пройти, и закрыла за ним дверь.

— Я… эм… пойду куда-нибудь ещё. — Беззвучно произнесла будь паинькой за его спиной, затем поднялась наверх, к себе в комнату.

Рид переминался с пятки на носок, сжимая маленькую коробку, пока неловкость заполняла пространство.

Прошло почти две недели с тех пор, как я взорвался на него в День благодарения, и всё это время мы весьма успешно избегали друг друга. Но рано или поздно нам всё равно пришлось бы разобраться с тем, что случилось. Так что пусть будет сегодня.

По крайней мере, у меня было время остыть и всё обдумать.

— Хочешь кофе?

— Обещаешь не плеснуть им мне в лицо? — Он провёл рукой по волосам.

— Нет. — Уголок моих губ дёрнулся вверх.

— Ладно. — Он едва улыбнулся, но искренне. — Слушай, я собирался подождать до Рождества, но после того, что было на День благодарения… — Он покачал головой. — В общем, я решил отдать тебе это сейчас, хотя это и не мой подарок. Он твой.

Он протянул коробку, и я взял её.

— Мой? — Я нахмурился, открывая картонную крышку. А потом моё сердце просто рухнуло вниз. — Мой, — прошептал я, доставая самодельную керамическую кружку с величайшей осторожностью. Её вес в моей ладони был одновременно знакомым и чужим. Это была реликвия из другого времени, когда мать баловала троих мальчишек Мэдиган. Линии кружки были уникальны, вылеплены маминой рукой, и в мире существовали ещё две такие — одна у Рида и одна у Крю, каждая своего цвета.

— Я думал, он их разбил.

— Я тоже так думал, но Ава нашла их в какой-то случайной коробке. — Он засунул руки в карманы. — Я решил, что ты захочешь её.

— Да. — Я медленно кивнул. — Хочу. Спасибо. — Я зажмурился, переживая накатившую волну горя. Прошло пятнадцать лет, а мне всё казалось, что я до сих пор могу уловить запах её духов, услышать её смех. Я скучал по всему, что было связано с ней, но больше всего — по её тонким, точным советам.