Да, это было полнейшим разгильдяйством во всей его красе. Но разбираться с ним отныне предстояло уж точно не Павлову. Благо он имел право делегировать проблему многим и многим своим подчинённым.

[1] ЦУ и ЕБЦУ — ценные указания и ещё более ценные указания.

[2] ГВФ — гражданский воздушный флот.

[3] Люфтганза — национальный авиаперевозчик Германии, основанный в 1926 году.

— Отчёт пишешь? — поставив свой стакан с чаем и блюдце с бутербродами на стол, за которым корпел над бумагой Дмитрий Григорьевич, поинтересовался у того присевший рядом Мерецков.

Чтобы не мешаться под ногами у разбирающихся с последствиями катастрофы подчинённых, но при этом находиться на месте и держать руку на пульсе, оба отказались от госпитализации, поскольку пострадали больше эмоционально, нежели физически, и временно обосновались в буфете, устроенном при аэровокзале. Заодно ожидая, пока им доставят смену пришедшей в негодность формы. Павлову — из дома, а московскому гостю — из гостиницы, куда уже успели свезти его багаж.

— Пишу, — кинув быстрый взгляд на собеседника, вернулся обратно к сочинительству командующий округом. Да, на это приходилось тратить драгоценное время, которое буквально утекало, словно вода сквозь пальцы. Но лучше сейчас было потратить час-другой на писульки, нежели чуть позже потерять на разбирательства день или два, если не больше.

— Правильно делаешь! А то если сам не напишешь, как надо, и не доложишь первым, кому следует, мигом найдутся «доброжелатели», которые за тебя такое насочиняют, что потом придётся очень долго с НКГБ объясняться, — удовлетворённо кивнул заместитель наркома обороны, после чего уделил внимание купленным бутербродам.

Слегка потрёпанные нервы требовали успокоения, но пить водку или коньяк нельзя было ни в коем разе. Хотя бы по той причине, чтобы впоследствии никто не смог предъявить чего лишнего уже ему. Времена-то всё ещё были такие, что вполне себе могли накарябать анонимку с совершенно дикими обвинениями.

К примеру, о завуалированном праздновании гражданином Мерецковым факта гибели советских людей и уничтожения советских самолётов сразу же после произошедшей трагедии. Естественно, с полагающимся при этом распитием алкоголя.

Как он сам же только что сказал — «доброжелателей» хватало. Вот под чаёк и заедал стресс тем, что нашлось в местном буфете.

— Хм. Не сомневаюсь! — хмыкнул в ответ Павлов, обстоятельно, пункт за пунктом, расписывая, как и что происходило на лётном поле, где он в тот момент присутствовал. — Потому и пишу сам, чтобы никто не попытался ввести Иосифа Виссарионовича в заблуждение. Уж больно тема наших взаимоотношений с немцами сейчас чувствительная.

Тут «обновлённый» Павлов прекрасно понимал, отчего тот же Сталин старался выиграть как можно больше времени Советскому Союзу на подготовку к неизбежной войне. Для чего и делал Германии уступки по очень многим вопросам, жертвуя относительно малым ради продления мира. Что страна, что армия не были готовы. Готовились — это да! Долго и активно готовились! Годами! Но, увы, пока ещё готовы не были. Слишком уж многое приходилось развивать или же постигать с нуля, естественно, делая при этом немало ошибок, набивая болезненные шишки и сворачивая в тупиковые ветви развития, на что впустую расходовалось огромное количество ресурсов.

О какой войне вообще можно было вести речь, если армию ежегодно, если не чаще, лихорадило очередными глобальными перестройками её структуры и утверждениями новых штатов? Да в том же ЗОВО стрелковые дивизии до сих пор были сформированы в соответствии с тремя разными штатными расписаниями, поскольку на приведение их всех к самому последнему варианту 04/400, утверждённому 5 апреля 1941 года, требовалось потратить немало времени и сил, не говоря уже о сопутствующей всему этому делу бюрократии.

Месяцев через шесть, а, скорее, даже через год, возможно, вышло бы привести их все к единообразию. Но, как прекрасно ведал сам Павлов, столько времени у него в запасе не имелось.

Семь дней. Всего лишь семь мирных дней оставалось до начала боевых действий. А потому, чтобы успеть исправить хоть что-то, как минимум, требовалось не трогать то, что хоть как-то функционировало. Дело тут оставалось за малым — понять в самые ближайшие дни, что же именно во вверенных ему войсках действительно работало, а что только с виду смотрелось функционирующим или отражалось таковым в поступающих к нему докладах.

— Да-а-а-а, — протянул Мерецков. — Немцам мы сейчас много чего дозволяем. Вот и наглеют в край. Сколько там нарушений воздушного пространства с их стороны произошло в твоём округе в последнее время?

— В целом с начала этого года под полторы сотни инцидентов наберётся. Но очень сильно тревожит то, что с треть из них — почти полсотни случаев, произошли за последние две недели. И это только официально зафиксированных — по которым были составлены рапорта! — едва сдержался генерал армии, чтобы не швырнуть перьевую ручку на стол. — Ничего не стесняясь, вынюхивают вообще всё! По головам практически ходят! В штабах немецких армий, небось, лучше нас уже знают, сколько, где и чего лежит на наших складах, а также где какая из наших частей квартирует. И ведь даже пальцем трогать их нельзя!

Тут Дмитрий Григорьевич слегка преувеличивал. Обстреливать немецкие самолёты действительно было строжайше запрещено с самого-самого верха. И не просто запрещено, а под страхом смертной казни! Но вот выдавливать их за пределы советской границы силами истребителей — дозволялось. Так что наиболее подготовленные лётчики то и дело взмывали в небо с приграничных аэродромов, чтобы буквально корпусами своих машин преграждать путь германским самолётам-разведчикам и угрозой столкновения в воздухе спроваживать те за пределы родины.

Иной раз кого-то из них даже принуждали к посадке на советских аэродромах, беря в этакую коробочку всем звеном. Однако ни к чему хорошему подобное, зачастую, не приводило. Немцев, успевавших по пути избавиться от разведывательной аппаратуры, попросту выбрасывая ту за борт, приходилось отпускать с нижайшими извинениями, а советским пилотам иногда даже объявляли устный выговор за превышение полномочий — тут всё зависело от степени личной дурости сотрудника государственной безопасности, прибывающего разбираться с очередным подобным инцидентом.

И о каком моральном или же боевом духе своих лётчиков можно было говорить в таких реалиях, если их же самих порой и наказывали за самую верную службу? Люди, конечно, терпели. Ничего иного им попросту не оставалось делать. Но у каждого имелся свой предел. Потому не было ничего удивительного в том, что во многих авиационных частях подавляющее большинство краскомов с каждым новым днём всё больше и больше начинали нести службу спустя рукава. Ведь за не перехваченный немецкий самолёт ругали куда меньше, нежели за перехваченный и принудительно посаженный. Стало быть, и стеречь небо страны можно было наплевательски, заодно сберегая моторесурс авиационных двигателей и дефицитное топливо.

— Готовятся, — повертев головой вокруг и, убедившись, что никто их не услышит, заместитель наркома обороны подвинулся чуть поближе к Павлову и, проникновенно посмотрев тому в глаза, произнёс лишь одно единственное слово. Говорить что-то большее он банально опасался, поскольку и так уже изрядно получил по шапке именно за подобные мысли и настроения о неизбежности скорого начала войны.

— Угу, — согласно прикрыл тот глаза. — Ты, Кирилл Афанасьевич, человек въедливый. Понимающий, — выделил данное слово интонацией командующий ЗОВО. — Потому прошу тебя, помоги. Меня на всё сразу не хватает. А ты и сам видишь, что тут творится, — мотнул он подбородком в сторону окна, за которым до сих пор что-то коптило в небо чёрным дымом. — Самому мне пока никуда не вырваться надолго. Особенно теперь, учитывая всё произошедшее. Тогда как дело делать надо.

Как ему уже успели предварительно доложить, помимо экипажа и пассажиров Ju-52, погибших в полном составе, были обнаружены и идентифицированы уже 5 трупов советских лётчиков и техников. Ещё 12 человек получили ранения разной степени тяжести — в основном ожоги, и были срочно отправлены в ближайший госпиталь. А метрах в трёхстах от аэровокзала заканчивали тушить остатки 7 полностью сгоревших самолётов.