[1] Пирамидон — популярное в СССР и во всём мире обезболивающее средство. В настоящее время запрещено из-за большого количества побочных эффектов.

[2] КА — Красная Армия. Наименование армии СССР с осени 1939 года по весну 1946 года.

[3] ГлавПУР — Главное политическое управление — такое наименование получит политическое управление армии, начиная с 16.07.1941 г., и будет именоваться до 1991 г. Поэтому оно более знакомо главному герою.

— Да вы, батенька, похоже, и сами нарывались всеми возможными способами, чтобы кто-то в Москве испугался ваших нездоровых амбиций и дальнейшего взрывного карьерного роста, или же просто воспылал к вам деструктивной завистью и постарался слить ко всем чертям собачьим, — пробормотал себе под нос Павлов, имея при этом в виду нынешнего себя. Подви́г же его на очередные подобные измышления вид ожидающего у дверей подъезда служебного автомобиля с предусмотрительно распахнутой адъютантом пассажирской дверью. — Как говорится, такая есть только у меня и у Майкла Джексона.

И пусть это было не совсем так, поскольку упомянутого им легендарного певца ещё в природе не существовало. Но вот авто действительно являлось донельзя редким и в какой-то мере даже пафосным и статусным. Чего только стоила его покраска не в чёрный цвет, являвшегося нормой для 99,99% советских легковушек!

В предвоенном СССР вообще наличие личного служебного автомобиля стало этаким фетишем начальствующего состава, что военного, что гражданского. Если у тебя под рукой имелась выделенная лично тебе легковушка, значит ты Персона — с большой буквы «П». А ежели таковой нет — голь ты перекатная, а не начальник! Ну и, естественно, машина машине рознь. Здесь же вдобавок речь шла о редчайшем эксклюзиве!

За всеми столь резко свалившимися на голову проблемами и по причине жёсткого цейтнота, Дмитрий просто не успел осознать переформатированным сознанием многие мелочи из жизни генерала армии, место которого занял, и потому оказался изрядно удивлён, рассмотрев прибывший за ним транспорт.

А посмотреть действительно имелось на что. Пусть это не был правительственный лимузин, вроде шикарного ЗИС-101 или же не менее шикарного открытого ЗИС-102, данный автомобиль на сегодняшний день являлся ещё более редким и в какой-то мере ещё более желанным многими и многими транспортным средством.

Если тех же ЗИС-102 за всё время изготовили 11 штук, а ЗИС-101 — вовсе тысячи, то обслуживающий лично Павлова разъездной полноприводный 85-сильный ГАЗ-61–40 с открытым кузовом типа фаэтон, появился на свет всего-то в количестве полудюжины экземпляров. Причём для производства ряда уникальных элементов их корпусов в США специально заказали дорогущие полноценные штампы. И потому означенный ГАЗ-61–40 по праву мог считаться самым редким малосерийным советским автомобилем.

На точно таком же, к примеру, передвигались Ворошилов, Тимошенко, Будённый и Жуков. А пятый по счёту отправили обслуживать его — Павлова Дмитрия Григорьевича. Что понимающим людям говорило об очень многом. Ведь подобным шагом именно его ставили на одну ступень с председателем Главного военного совета КА, народным комиссаром обороны СССР, его первым заместителем и начальником Генштаба Красной Армии.

— Тебе бы, дурачку, отказаться от такой машины, сказав, что не по Сеньке шапка. А ты вместо этого от радости едва ли из штанов не выпрыгивал. Хвастался перед всеми! Как же! Оценили! Такую тачку подогнали! — прикрыв рот рукой при прикуривании от спички второй за это утро папиросы, продолжил очень тихо — не приведи Господь быть кем-либо услышанным, возмущаться Дмитрий Григорьевич. — Забурел, забронзовел. А в итоге что? А в итоге не прошёл ты чью-то очень тонкую проверку на вшивость. Не прошёл. Равным себя посчитал всем тем, кому ты ровней всё ещё не был. Вот тебя на карандаш и взяли. Тьфу ты! — наконец, обратил он внимание на то, что снова курит, хотя и в мыслях даже не было вновь начать травиться никотином — тело сделало всё само, можно сказать рефлекторно.

Слишком уж сильно культура курения въелась в нынешнее мужское общество, как СССР, так и прочих стран мира. На некурящих мужиков смотрели, едва ли не как на прокажённых, да заботливо интересовались, всё ли у них в порядке со здоровьем. И с этим ещё только предстояло что-то делать, поскольку в свою бытность Григорьевым подобной пагубной привычки он не имел и не желал с ней жить теперь — в своей новой жизни, тогда как его нынешнее тело то и дело попросту требовало очередной порции дурмана.

— В штаб, товарищ генерал армии? — прервал его невесёлые размышления прибывший вместе с водителем майор Пилипченко.

— В штаб, Саша. В штаб, — кратко кивнул Павлов своему адъютанту, поудобнее устраиваясь на заднем диване машины. И, щурясь от яркого солнечного света, с интересом принялся рассматривать окружающее пространство.

Старый, довоенный, Минск был изрядно зелёным и оттого уютным, что ли. Не в том плане, что стены домов или же заборы в нём кто-то выкрасил приятной глазу военного защитной зелёной краской, а в том плане, что сохранившиеся ещё с царских времён деревья, высаженные в промежутках между дорогами и тротуарами, создавали ощущение существования этаких парковых аллей на центральных улицах города.

Да и воздух своей чистотой совершенно не походил на таковой в любом мегаполисе будущего, о чём прекрасно помнил пришелец из этого самого будущего. Уж больно мало автомобилей бегало ныне по дорогам столицы Белорусской ССР, что вдобавок позволило им добраться до всё ещё достраивающегося монументального здания штаба округа за какие-то жалкие 5 минут. Благо то раскинулось всего в 6 километрах пути от многоквартирного дома, в котором проживал с семьёй генерал армии.

— М-м-м-мать! — не сдержавшись, тихо выругался Павлов, стоило ему только разглядеть, кто именно поджидает его у входа. — Да вы, оказывается, тот ещё затейник, батенька! Это надо же было такие речи вести с этим товарищем, который нам, оказывается, совсем не товарищ! — вновь тихо-тихо попенял он самому себе прежнему, после того как в голове ассоциативно всплыли очередные компрометирующие его воспоминания.

А вспыли они по той причине, что встречал его заместитель наркома обороны по боевой подготовке КА — генерал армии Мерецков Кирилл Афанасьевич, с которым они были знакомы уже лет десять как или около того.

Именно с ним Павлов где-то с год назад по пьяной лавочке имел застольный разговор, из-за которого их обоих могли поставить к стенке без всякого суда и следствия. А после следствия с судом — тем более. Что называется, Тухачевский и компания были расстреляны, но их дело продолжило жить. Вот и Мерецков в тот раз вывел Павлова на озвучивание мысли, что руководить Советским Союзом вполне себе могли бы и другие люди — не те, кто управлял страной сейчас. Мол, хуже бы от этого точно не стало. Но совершенно точно кое-кому конкретному стало бы куда как лучше житься.

Что, с одной стороны, граничило с предательством. Ведь, по сути, тогда они вели речь о военном перевороте. А, как известно, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

С другой же стороны, именно Кирилл Афанасьевич был одним из тех немногих, кто нашёл в себе смелость назвать все вещи своими именами и лично заявить Сталину о неминуемом нападении немцев в 1941 году. За что и поплатился тут же своей прежней должностью начальника Генерального штаба. Но хоть за решётку не отправили за «лживый поклёп», ограничившись солидным понижением в иерархии военных. И то хлеб!

— Здравствуй, Дмитрий Григорьевич, — на правах «нежданного гостя» первым поприветствовал прибывшего Павлова его старый знакомец. — Ты уж извини, что не даю тебе отдохнуть в законный выходной. Но, сам понимаешь, служба такая.

— Здравствуй, Кирилл Афанасьевич, — крепко пожал протянутую руку командующий округа. — Да какие меж нами могут быть обиды! Всё же одно дело делаем! Родину защищаем! Каждый на своём посту и в меру сил, — выдал он для находящихся поблизости лишних ушей. После чего уточнил, — Кого на сей раз прибыл проверять?