— Что там случилось, Дима? Для чего тебе новую форму забирали? — стоило только Павлову пересечь порог своей квартиры, как на него тут же посыпались вопросы со стороны переволновавшейся супруги.

— Крушение самолёта на аэродроме во время учений. Чуть-чуть задело пламенем, — отмахнулся, как от чего-то совершенно несущественного, тот. — Но, как сама можешь видеть, со мной всё в порядке. Пара лёгких ожогов не в счёт. Тем более что мне их сразу же и обработали.

— Ужас-то какой! — будучи не успокоенной пояснениями, всплеснула руками Александра Фёдоровна.

— А никто и не говорил, что будет легко, — опасаясь ляпнуть что-нибудь лишнее, поскольку их квартиру действительно могли прослушивать, постарался дать максимально нейтральный ответ Дмитрий Григорьевич.

Когда же, поплескавшись в ванной, он пришёл на кухню, чтобы поужинать, его там ожидала на столе тарелка с гречневой кашей и бефстрогановом, бутылка водки, а также очередной лист с карандашом.

«Узнала по разводу?» — Запихав в себя первую ложку еды, накарябал Павлов на листке, пока жевал.

«Да. Нам необходимо явиться в ЗАГС и подписать там обоюдное согласие на расторжение брака.» — Тихо всплакнув, всё же написала ответ пока ещё его жена.

«Надо торопиться. Сегодня в штаб пришёл приказ о запрете эвакуации семей военнослужащих. Я его слегка задержу. Но не более чем на пару дней.» — Правдой это не являлось. Никакого такого приказа к нему в руки не попадало. Но при этом в далёком будущем ему разок случилось набрести на просторах интернета на скан приказа по какой-то стрелковой дивизии соседнего Прибалтийского ОВО, о запрете вывоза семей командного состава. Там, вроде как, командир дивизии дня за 3–4 до начала войны лично принял решение об эвакуации, но ему в итоге прилетело по голове от командующего округом и даже тех женщин с детьми, кто уже был отправлен в тыл, в приказном порядке вернули обратно.

С одной стороны — как ни взгляни, это было чистой воды преступлением со стороны властей. Людей ведь реально обрекали на погибель.

С другой же стороны, можно было понять и тех, кто обязан был думать исключительно масштабами всего государства. Не заметить срочную эвакуацию семей военных было невозможно, что в свою очередь могло привести к распространению панических настроений среди населения приграничных округов, ну и давало немало пищи для размышления многочисленным немецким шпионам, буквально заполонившим пограничье — только за последние полгода выявили 183 немецких агента, и задержали свыше 2000 нарушителей границы.

Да и отцы семейств в подобных ситуациях с куда большей яростью и отвагой должны были встречать врага с оружием в руках на передовых позициях — понимая, кого именно они защищают. По крайней мере, так, должно быть, полагали верховные власти страны.

Но в итоге эффект вышел обратным. В первые дни войны сотни командиров попросту бросали свои части, самовольно убывая для спасения своих семей. А среди старших и высших командиров встречались даже такие перцы, что приказывали сгружать с железнодорожных платформ или грузовиков, да бросать на произвол судьбы боевую технику с вооружением, лишь бы только загрузить те своими личными вещами, вроде всевозможной громоздкой мебели, служебных легковых автомобилей и тому подобным хламом.

Что называется, из песни слов не выкинешь. Упоминания о таких откровенно некрасивых ситуациях Павлов, ещё будучи Григорьевым, то и дело встречал, что в мемуарах ветеранов ВОВ, что в открытых архивных документах.

Потом подобных командиров, конечно же, отправляли под суд. Кого-то даже с последующим летальным исходом. Но утерянного из-за их действий армейского имущества уже было не воротить.

«Значит, нам надо будет уехать уже завтра?» — тут же уточнила ещё больше, нежели прежде, побледневшая женщина.

«Да.» — Не стал миндальничать генерал армии. — «И налегке. Бери все деньги. Всё ценное, что у нас есть. И лучшие вещи. Особенно зимние. Но не более двух чемоданов на тебя и сына! Скоро повсеместно на железных дорогах начнётся сущий хаос. Потому вам надо успеть за 3–4 дня добраться до Горького. Как доберёшься, скупай на все деньги крупы, соль, спички, керосин, чай, консервы. Война будет очень долгой. Растянется на годы. Многие товары пропадут с полок. А деньги совершенно обесценятся.» — Из Минска, конечно, летали рейсовые самолёты до Москвы, что преодолевали дистанцию между столицами БССР и СССР менее чем за 3 часа. Но в складывающейся ситуации Павлов решил лишний раз не рисковать возможностью огласки его действий. Всё же одно дело — проверять десяток-два пассажиров самолёта и совсем другое — пытаться вычленить кого-то конкретного в многотысячной толпе тех, кто пользуется железнодорожным сообщением. Особенно если не ожидаешь появления там семьи командующего округа. Что давало некоторые шансы на успех всего предприятия. В том смысле, что всё должно было начаться до того, как его попытаются «вызвать на ковёр» из-за подозрительного и уж точно несанкционированного отъезда семьи.

Ничего не ответив, Александра Фёдоровна лишь уткнулась в плечо своего мужа, да максимально сдерживая свои всхлипы, тихо разрыдалась. А что ей ещё оставалось делать, узнав о таких катастрофических вводных?

[1] ОО — оперативный отдел.

Утро понедельника вынужденно бодрствовавшего полночи и потому совершенно не выспавшегося командующего ЗОВО, для разнообразия, началось с приятного сюрприза. Вместо погибшего под обломками рухнувшего немецкого самолёта вездехода к подъезду его дома была подана не обычная подменная легковушка ГАЗ М-1, а схожий с утерянным командирский внедорожник, но выполненный уже в полностью закрытом кузове типа седан. Каких во всей стране насчитывалось что-то около 150 штук или чуть больше.

Новенький! Явно только-только прибывший с завода, если судить по отсутствующему износу зубастых внедорожных покрышек и общему виду машины, призывно блестевшей намытыми бортами под лучами восходящего Солнца.

Видимо, проявив изрядную инициативу, подсуетился лично зампотылу округа и, дабы угодить высокому начальству, обездолил кого-то из его подчинённых, оставив неизвестного бедолагу безлошадным на очередное неопределённое время. Скорее всего, кого-то из командования формируемой 13-й армии. Что самого Павлова, впрочем, полностью устраивало. Как говорится, ему было нужнее. Особенно, учитывая то, что в ближайшие дни он собирался немало поколесить по округе, посещая многочисленные войсковые части, аэродромы и склады, лететь до которых на самолёте было бы излишним.

Правда, прежде чем соваться во все эти места, сперва требовалось как можно скорее решить «семейный вопрос». Благо на дворе был ещё не 1944 год, когда процедуру бракоразводного процесса для граждан СССР солидно так затруднили, отчего тот стал возможным лишь через суд, а то и через прокуратуру. Но, к сожалению Дмитрия Григорьевича, и не начало 30-х годов, когда людей разводили по щелчку пальцев — в те времена любому из супругов достаточно было просто отправить в ЗАГС письмо с заявлением о расторжении брака, либо же лично принести то, чтобы получить желаемое в тот же день. Теперь же требовалась обязательная личная явка обоих супругов. А он являлся уж больно заметной фигурой в местном обществе, чтобы не привлечь к изменениям в своей личной жизни излишнее внимание. Что было очень плохо. Однако иного выхода ему банально не виделось.

Да и, положа руку на сердце, «обновлённый» Павлов признавал, что не испытывает вообще никаких чувств ни к женщине, ни к детям, что составляли семью человека, чьё место он отныне занимал. Для него они все являлись совершенно чужими людьми. Вроде как соседей по купе в дальней поездке. Так что связывать свою дальнейшую жизнь с ними Дмитрий Григорьевич уж точно не планировал. Но знать о том истинную правду покуда точно никому не следовало.

Полагал ли он от этого себя какой-то сволочью? Разве что самую малость. Такую малость, каковую лишь под микроскопом различишь. Ведь он действительно стал совершенно другим человеком, со своими желаниями, стремлениями, слабостями и много чем ещё. А потому всё старое, несомненно, со временем должно было исчезнуть из его жизни, как исчез тот, старый, генерал армии Павлов Дмитрий Григорьевич.