Старший маг тяжело, по-стариковски вздохнул. Он смерил нас всех взглядом, в котором читалась вся усталость мироздания от человеческой (и драконьей) глупости. На поляне воцарилась такая тишина, что стало слышно, как в лесу скрипит старое дерево.

– Объясните, – произнёс он ледяным, чётким тоном, от которого у меня по спине пробежал холодок. – Что, именем всех магических законов и здравого смысла, здесь происходит?!

Тишина после слов старшего мага была оглушительной. Казалось, само болото затаило дыхание, перестав хлюпать и шуршать в ожидании развязки. Никто не решался нарушить этот вакуум.

Первым опомнился Гаррет. Его огромная золотая туша начала стремительно сжиматься, чешуя втягивалась под кожу, и через мгновение на истоптанной, грязной поляне стоял человек. Он был в золоте, бархате и бешенстве. Его палец, дрожащий от едва сдерживаемой ярости, вонзился в сторону Торрина, как обвиняющий клинок.

– Этот… этот изгой узурпировал королевские земли! – его голос, обычно бархатный, сейчас зазвенел фальшивой, надтреснутой праведностью. – Он пробудил тёмную магию этого гиблого места, подчинил себе тварей, превратив их в оружие! А она, – Гаррет метнул в меня взгляд, полный такой концентрированной ненависти, что я невольно сделала шаг назад, – его сообщница! Колдунья, предавшая свой род! Она наслала на моих людей морок, опоила их чарами, заставила бросаться друг на друга!

У меня перехватило дыхание. В груди всё горело от возмущения. Бывший муж стоял здесь – агрессор, вор, лжец – и с ледяным спокойствием переворачивал всё с ног на голову. Неслыханная, запредельная наглость!

Илария, с трудом отлепив от своей спины жабу-ветку и кое-как выбравшись из вязкой жижи, тут же включилась в игру. Её лицо мгновенно приняло скорбное выражение, голос стал сладким, вибрирующим от притворной боли. Она включила всё своё актёрское мастерство, чтобы очаровать королевский надзор, хлопая ресницами, на которых застыли комочки грязи.

– О, ваши превосходительства, это истинная правда! Она всегда была коварной, скрывала свою чёрную натуру! Она опоила моего бедного, доверчивого Гаррета, очаровала его, а когда он прозрел и захотел вернуть её к свету – попыталась отравить! Мы лишь хотели спасти её душу и обезвредить эту угрозу королевству!

Торрин не сказал ни слова. Он тоже принял человеческий облик, и это зрелище заставило меня вздрогнуть. Его одежда была изорвана, на коже алели свежие шрамы, но он стоял прямо, расправив плечи, словно не он только что чуть не погиб под когтями золотого дракона. Его движения были медленными, полными достоинства. Он молча поднял руку и провёл ладонью по обнажённой груди.

И тогда на его коже, прямо над сердцем, начало пульсировать свечение. Это был сложный, древний символ – сплетение терновых корней и драконьих крыльев, выжженный не в бумаге, а в самой плоти.

Я сразу поняла, что это. Знак древнего рода Стоунхилл. Магический контракт с самой землей, который невозможно подделать.

Старший маг сузил глаза. Его холодный, аналитический взгляд скользнул с причитающей Иларии на багровеющего Гаррета. Затем он долго рассматривал Торрина и его знак. В этот момент Дом – наш старый, живой Дом – вдруг тихо, утробно заурчал. По его стенам пробежала золотистая искра, подтверждая связь со своим хозяином.

– Интересно, – произнёс старший маг, и в его ледяном тоне прорезались нотки металла. – Наш детектор зафиксировал вовсе не «тёмную магию», как изволите утверждать вы, граф де Вальмон. Это был мощнейший, кристально чистый выброс энергии пробуждения древнего Очага. Такой резонанс возможен только в одном случае – при наличии прямого, законного права на эту землю.

Лицо Гаррета вытянулось, приобретая сероватый оттенок. Илария осеклась на полуслове, продолжая усиленно хлопать глазами, но теперь в них читалась паника. Наёмники за их спинами сконфуженно переступали с ноги на ногу, пряча мечи. Ветер перемен подул не в их сторону, и магический знак Торрина сиял ярче любых слов.

Это было доказательство крови. То, чего у Гаррета быть не могло по определению.

– У графа де Вальмона, насколько мне известно из архивов короны, таких прав на Гиблые земли нет, – продолжил старший маг невозмутимо. Он повернулся к Гаррету и приподнял вопросительно бровь, в которой сквозила ирония: – Будьте любезны, граф, предъявите документы, на основании которых вы предприняли эту… весьма шумную «силовую инспекцию».

Гаррет побледнел до синевы, но попытался сохранить остатки лица. Его челюсть сжалась так, что послышался скрежет.

– Конечно! Мои управляющие… они готовили бумаги! Это временное управление, подтвержденное печатью наместника, пока законный владелец считался мёртвым!

– Предъявите пергаменты, – перебил маг, и в его голосе зазвенели требовательные нотки, от которых у Гаррета дёрнулось веко.

Один из наёмников, дрожа от страха, подал магу изящный ларец из красного дерева. Тот щёлкнул замком, достал свиток с тяжёелой сургучной печатью и развернул его. Я увидела на воске тот же герб – корни и крылья. Но Дом… Дом остался мёртв. Ни одна искорка не пробежала по стенам, ни один зверь в лесу не подал голоса. Печать лежала серым, безжизненным пятном.

– Магическая связь отсутствует, – сухо констатировал маг, проводя пальцем над свитком. – Печать мертва. Это подделка. Или, что вероятнее, – его взгляд стал острым, – оттиск был получен под давлением или обманом, наложенный на документ, не имеющий никакой юридической силы. Древний закон этой земли не признаёт вашу власть, граф де Вальмон. Вы здесь – не более чем обыкновенный разбойник.

– Это ложь! Заговор! – завопил Гаррет, окончательно теряя остатки своего хваленого аристократического самообладания. Его лицо перекосилось, превращаясь в уродливую маску. – Эта ведьма всё подстроила! Она и этот проклятый дракон, они вступили в сговор с силами бездны! Это морок, галлюцинация!

Старший маг лишь слегка повёл пальцем, и Гаррет мгновенно замолчал. Его рот продолжал открываться и закрываться, но не доносилось ни звука, будто его крик наткнулся на невидимую стену. Сила королевского надзора была сокрушительной – эти люди были живым воплощением Закона, и против их воли не мог выстоять даже разъярённый дракон. Это были сильнейшие маги королевства, и сейчас они вершили не просто суд, а ритуал истины.

– Земля, – произнёс маг торжественно, и его голос отозвался эхом в самых глубоких расщелинах болота, – сама даст ответ. Она помнит всё.

Он повернулся к нашему Дому и произнёс на певучем древнем наречии слова, похожие на глубокий, вибрирующий зов. Дом ответил мгновенно. Это не было просто свечение – из самых его глубин, из-под прогнивших, казалось бы, балок и из самой почвы под фундаментом вырвался ослепительный столб мягкого, золотистого света.

В этом сиянии, прямо в воздухе, замерцали старые, тяжелые руны – текст великой клятвы, данной первыми хранителями Стоунхиллов. Каждая буква горела, словно вылитая из расплавленного солнца. И в самом конце этого небесного пергамента вспыхнул тот самый знак – сплетение корней и крыльев, точь-в-точь повторяя печать на груди Торрина.

– Феникс, свидетель договора, – воззвал старший маг. – Покажись!

Фликер, наш маленький ворчливый обитатель камина, до этого тихо сидевший в тени, внезапно взметнулся ввысь. Его обгорелые, невзрачные перья на глазах начали меняться, вспыхивая ослепительным белым пламенем, настолько чистым, что на него больно было смотреть. Он издал одну-единственную чистую, звонкую ноту, от которой задрожали стёкла в окнах. Из его груди вырвался веер искр, которые сложились в ту же самую печать – печать вечной истины и памяти.

Дом, окутанный рунами, сияющий Фликер и Торрин, на чьем теле огненным клеймом пылал знак рода – в этот миг они были единым целым. Грандиозным, неоспоримым доказательством.

А фальшивая печать в руках мага… она оставалась мёртвым, серым куском воска. Она даже не потеплела.