Торрин перевёл мрачный взгляд сначала на Пэрси, потом на Фликера, потом на меня. Кажется, он подозревал нас в каком-то заговоре. Потом его глаза метнулись к моим ладонями. Что-то осознал. Нахмурился ещё больше.

– Пойду проверю границы, – сказал он глухо. – Узнаю, изменилось ли что-то.

И, не дожидаясь ответа, вышел, оставив меня одну под пристальными взглядами кота и феникса, с бешено стучащим сердцем и отголоском того проклятого сна под рёбрами. Стрела с гербом Гаррета. И я чуть даже не бросилась следом за Торрином. Просто узнать… что с ним всё в порядке.

Но в дверь уже пролазил первый посетитель. Вот, как всегда, даже на умывание времени не дают. Я вздохнула и пошла выполнять свои обязанности.

День шёл своим чередом. Пациенты шли один за другим. А Торрин, как обычно, избегал меня. Точнее… держал напряжённую, осознанную дистанцию. Он больше не отводил взгляд, когда я на него смотрела. Наоборот, встречал мой взгляд своим тяжёлым, изучающим.

Под вечер, когда я вернулась с огорода Пэрси с охапкой трав, я застала Торрина за странным делом. Он стоял у окна, которое вечно сквозило и было забито грязной тряпкой. В руках у него была аккуратно выструганная деревянная плашка и горсть самодельных «гвоздей» из закалённой болотной глины.

– Что ты делаешь? – спросила я удивлённо, остановившись в дверях.

Он даже не обернулся.

– Окно, – сухо ответил он, вставляя плашку в проём.

Я прикусила язык, чтобы не дерзить. Просто наблюдала, как его сильные пальцы аккуратно прилаживали дерево, забивая глиняные крепления. Он делал это тщательно, с сосредоточенностью полководца, планирующего штурм.

И я невольно любовалась им. Перекатом мышц под рубахой. Сосредоточенным его видом. Делом, в которое он был погружен всем своим вниманием.

Когда он закончил, окно было заделано идеально. Сквозняка больше не было. Торрин отряхнул руки, бросил на свою работу последний оценивающий взгляд и, не глядя на меня, направился к своему углу.

– Спасибо, – тихо сказала я ему вслед.

Он замедлил шаг, но не остановился и не обернулся. Только его плечи напряглись. Ответа не последовало.

И я подумала… Это ведь его способ сказать мне «спасибо». За лечение. Молчаливое, неуклюжее и оттого – самое настоящее. Я подошла ближе к окну и провела пальцами по новой раме. В груди всё потеплело.

Я стояла и глупо улыбалась. Знала, что он не видит. Но мне было хорошо.

– О, – протянул Пэрси, сидевший на дровяной поленнице. – Кажется, наш генерал начинает проявлять признаки цивилизованности. Следующий шаг – научиться пользоваться ложкой. Или, упаси боги, – сказать «пожалуйста».

Но на этот раз даже ядовитая ремарка кота не смогла стереть с моего лица улыбку.

Гаррет де Вальмон

Кабинет был залит мягким светом магических ламп, слишком спокойным для новостей, которые сюда принесли. Гаррет сидел за массивным столом, перебирая бумаги, когда секретарь, побледневший и явно нервничающий, положил перед ним два донесения.

Не докладывал вслух – и правильно сделал. Такие вещи не любят лишних ушей.

Первое донесение было коротким, сухим, почти испуганным по тону.

В Гиблых землях фиксировалась активная живая магия. Твари вели себя упорядоченно, не нападали хаотично, не разрывали друг друга. Дом, ранее считавшийся мёртвым очагом, светился по ночам.

Гаррет прочитал строку дважды.

Потом медленно положил лист на стол, прижал его пальцем, словно проверяя, не исчезнет ли текст.

Второе донесение было ещё короче.

Две группы наёмников, отправленные с разницей в несколько дней, не вернулись. Ни тел, ни сигналов, ни магического отклика. Просто исчезли.

Это было ожидаемо. Но внутри все равно что-то сжалось, как перед ударом.

Если дом ожил – значит, он был рядом.

Гаррет откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы перед собой и прикрыл глаза. В комнате тихо прошелестела ткань. Илария, до этого лениво бродившая вдоль стены, подошла ближе, облокотилась на край стола, скользнула взглядом по его лицу. На ней было слишком мало одежды для официального кабинета и слишком много самоуверенности для женщины, не понимающей, где именно она находится.

– Опять эти болота? – протянула она с капризной скукой. – Ты весь вечер думаешь о них. Даже на меня не смотришь.

Он не ответил.

Она провела пальцем по его плечу, наклонилась ближе и шепнула что-то пустое, ласковое, привычное. Гаррет позволял ей быть здесь ровно потому, что её голос не имел веса. Она была фоном. Телом. Шумом, который не мешал думать.

Мысли его уже ушли далеко назад.

Торрин Стоунхилл...

Когда-то это имя произносили с уважением. Иногда с восхищением. Ещё чаще – с готовностью подчиниться. Генерал, за которым шли без приказов. Человек с родовым знаком, который признавала сама земля – не маги, не корона, а почва, камень, древние договоры...

В прошлом он был законным наследником старых земель, которые Гаррет теперь называл своими.

Самое раздражающее заключалось в том, что Торрин никогда не рвался к власти. Он не интриговал, не торговался, не искал выгодных союзов. Он просто был. И этого оказывалось достаточно, чтобы другие тянулись к нему, слушали, верили.

Гаррет хорошо помнил тот момент, когда понял простую вещь: пока Торрин жив – статус рода де Вальмонов всегда будет под угрозой.

Тогда всё и началось.

Подлог документов прошёл легко. Подмена печатей – ещё легче. Никто не проверял слишком тщательно, когда бумаги ложились на нужные столы, а подписи выглядели убедительно. Решение о ссылке оформляли как временную меру. Формально – до выяснения обстоятельств, ради порядка.

На деле – ради устранения.

Чёрного колдуна Гаррет нашёл сам. Не делегировал. Не доверил никому. Проклятие подбирали долго, выверено, с расчётом. Оно не должно было убить. Смерть сделала бы из Торрина мученика. Героя. Символ.

Гаррету нужен был живой монстр.

Сломанный и обезличенный. Тот, кого можно объявить угрозой, запереть в болотах, вычеркнуть из хроник. Существо, а не генерал. Чудище, а не наследник.

И это сработало.

Он ещё помнил тот день, когда подписывал окончательные бумаги. Тогда же он отправил позже туда и потерявшую свою ценность жену. Элиру. Аккуратно, юридически чисто, без шума. Формально – в управление убыточным имением. Фактически – на смерть. Ведь из Гиблых земель не возвращались. Никто не возвращался.

Он не испытывал угрызений совести.

Брак давно был инструментом, а инструмент, утративший функциональность, убирают. Она была тихой, удобной, слишком живой для роли тени. И слишком бесполезной, в отличие от Иларии с её ценными родственными связями.

Последняя, тем временем, словно почуяв, что его мысли свернули к ней, рассмеялась чему-то своему, обошла стол и уселась на подлокотник кресла, закинув ногу на ногу. Гаррет чувствовал её тепло, но на него отозвалось только тело привычной реакцией внизу, а мысли были далеко.

Илария, уловив его рассеянность, привычно сменила тактику. Опустилась на колени рядом, потом скользнула ладонью по его бедру, безошибочно находя тот ритм, который всегда позволял ему забыться телом, не вовлекая голову.

Гаррет позволял ей всё.

Пока она была рядом, ему не нужно было отвлекаться на собственную плоть, на ту часть себя, которую он давно привык усмирять физическими удовольствиями.

Настоящее вернулось резко.

После короткого вздоха удовлетворения – почти скучного, почти рефлекторного, как зевок, – он оттолкнул Иларию, не обращая внимания на то, как её лицо исказилось недовольной гримасой.

Ему было наплевать, что она так и не получила свою порцию удовольствия, в отличие от него. Илария должна довольствоваться своим статусом и честью удовлетворять его мужские потребности. Всё остальное неважно. Так что мысли Гаррета по-прежнему оставались там, где горела старая земля и где ошибка прошлого вдруг напомнила о себе слишком настойчиво.